Истории с привидениями - Эдит Уортон

длины коридора, соединяющего комнату с лестничной площадкой. Далее: было очевидно, что она не лежала в кровати и не спала, поскольку, когда подняла тревогу, была одета, а ее постель даже не разобрана. Более того, дверь во двор была приоткрыта, и капеллан (человек наблюдательный) заметил, что платье на Анне было перепачкано кровью на уровне колен, а в нижней части лестничной стены имелись отпечатки маленьких окровавленных ладоней – это позволяло предположить, что на самом деле, когда ее муж упал, она находилась внизу, у задней двери, и стала на ощупь подниматься к нему в темноте на четвереньках, пачкаясь в крови, которая капала сверху. Разумеется, сторона защиты возразила: кровь, мол, могла попасть на платье, когда она, выскочив и комнаты, упала на колени возле мужа, но дверь внизу была приоткрыта, и следы рук на лестнице вели снизу вверх.

Обвиняемая держалась за свои показания два первых дня, но на третий до нее дошел слух, что Эрве де Ланривен, молодой дворянин-сосед, арестован по обвинению в соучастии в преступлении. После этого двое или трое свидетелей выступили с заявлением: всей округе известно, сообщили они, что Ланривен раньше был в хороших отношениях с леди Корно, но, поскольку его больше года не было в Бретани, люди перестали ассоциировать их имена. Свидетели, сделавшие это заявление, не считались людьми уважаемыми. Один был стариком – собирателем трав, подозреваемым в колдовстве, второй – пьяницей-писарем из соседнего прихода, третий – полоумным пастухом, которого можно было заставить сказать все что угодно. Поэтому обвинение, конечно, не удовлетворилось их показаниями, а желало получить более надежное доказательство соучастия Ланривена, чем рассказ травника, поклявшегося, будто он видел, как тот взбирался на стену парка в ночь убийства. В те времена одним из способов восполнять недостаточность доказательств являлось давление – моральное или физическое – на обвиняемого. Неясно, какое давление оказали на Анну де Корно, но на третий день, когда ее привели в суд, она «казалась слабой и словно в бреду»; а после того, как ее призвали собраться с духом и сказать правду, поклявшись своей честью и ранами нашего Благословенного Искупителя, она призналась, что в тот вечер спустилась по лестнице, чтобы поговорить с Эрве Ланривеном (тот все отрицал), и именно там услышала звук падения своего мужа. Так-то было лучше, и обвинение уже потирало руки от удовольствия. Удовольствие усилилось еще больше, когда нескольких домашних приживал убедили сказать, будто в течение года или двух до своей смерти их хозяин снова стал неуравновешенным, гневливым и подверженным приступам угрюмого молчания, которых его домашние так боялись до его второй женитьбы. Вроде бы это показывало, что жизнь в Керфоле не была такой уж счастливой, хотя не нашлось ни единого свидетеля, который утверждал бы, что были какие-нибудь признаки открытых противоречий между супругами.

Когда Анну де Корно спросили, по какой причине она спустилась вниз поздно вечером и открыла дверь Эрве Ланривену, ее ответ, должно быть, вызвал улыбки у всех присутствовавших. Она сказала, что сделала это потому, что была одинока и хотела поговорить с молодым человеком. «Это была единственная причина?» – спросили у нее, и она ответила: «Да, клянусь крестом, который висит над головами ваших милостей». – «Но почему в полночь?» – спросил судья. «Потому что иной возможности с ним встретиться у меня не было». Я так и вижу, как судьи под распятием на стене обмениваются взглядами поверх своих горностаевых воротников.

В ходе дальнейшего допроса Анна де Корно сказала, что ее замужняя жизнь была чрезвычайно одинокой – она использовала слово «безлюдной». Это правда, что муж почти никогда не разговаривал с ней резко, но бывали дни, когда он вообще с ней не разговаривал. Это правда, что он никогда не угрожал ей и пальцем ее не тронул, но он держал ее в Керфоле, как в тюрьме, и когда уезжал в Морле, Кемпер или Ренн, устанавливал за ней такой плотный надзор, что она не могла и цветка в саду сорвать, чтобы за спиной у нее не стояла служанка. «Я не королева, мне такие почести ни к чему», – как-то сказала она мужу, а он ответил: если человек обладает сокровищем, то, уезжая, не оставляет ключ в замке. «Тогда возьми меня с собой», – попросила она. На это он сказал ей: города – опасные места, и юных жен лучше держать подальше от них, у родного очага.

«Но что вы хотели сказать Эрве Ланривену?» – спросил судья. И она ответила: «Хотела попросить его увезти меня отсюда».

«Ах, так вы признаетесь, что спустились к нему для прелюбодеяния?»

«Нет».

«Тогда почему вы хотели, чтобы он вас увез?»

«Потому что я боялась за свою жизнь».

«Кого именно вы боялись?»

«Своего мужа».

«Почему вы боялись своего мужа?»

«Потому что он задушил мою маленькую собачку».

Должно быть, по залу снова промелькнула улыбка: во времена, когда каждый феодал имел право повесить своего крестьянина – и большинство из них пользовались этим правом, – поднимать шум из-за удавленного щенка было глупо.

Здесь один из судей, который, похоже, симпатизировал обвиняемой, предложил дать ей возможность самой объяснить, что она имела в виду, и тогда она сделала следующее заявление.

Первые годы замужества были у нее одинокими, но муж не обижал ее. Если бы у нее был ребенок, она не чувствовала бы себя несчастливой, а так дни тянулись долго, и слишком часто шел дождь.

Это правда, что муж после всех своих деловых отлучек по возвращении привозил ей какой-нибудь чудесный подарок. Но подарки не спасали от одиночества. И так было, пока он не привез ей маленькую коричневую собачку родом с Востока: после этого ей стало гораздо менее одиноко. Казалось, муж был доволен, что ей так понравился его подарок, он позволил ей всегда держать песика при себе и даже надеть ему вместо ошейника ее браслет из драгоценных камней.

Однажды она заснула днем у себя в комнате, песик, как обычно, спал у нее в ногах. Ее босая ступня покоилась у него на спине. И вдруг муж разбудил ее: он стоял рядом с кроватью и улыбался, довольно добродушно.

– Ты похожа на надгробие моей прабабушки Джулианы де Корно в часовне: у нее нога тоже лежит на собачке, – сказал он.

От такого сравнения у нее по всему телу пробежали холодные мурашки, но она, рассмеявшись, ответила:

– Что ж, когда я умру, ты должен будешь положить меня рядом с ней, высеченную из мрамора и с собачкой в ногах.

– Ну… это мы еще подождем и посмотрим, – сказал он, тоже смеясь,