Истории с привидениями - Эдит Уортон

как услышала во дворе цокот копыт лошади своего мужа. Она спрятала собаку в гардеробной и вышла встречать его. А часа два спустя, вернувшись к себе в комнату, нашла щенка задушенным на своей подушке…

После этого она уже не рисковала взять какую бы то ни было другую собаку, и одиночество ее стало почти невыносимым. Порой, пересекая двор и думая, что ее никто не видит, она останавливалась, чтобы приласкать старого пойнтера у ворот. Но однажды, когда она гладила его, ее муж вышел из часовни, и на следующий день старый пес исчез…

Этот любопытный рассказ занял не одно судебное заседание и был воспринят не без нетерпения и недоверчивых замечаний. Судей, совершенно очевидно, поразила его наивность и то, что он ничуть не способствовал завоеванию обвиняемой симпатий публики. Повествование, конечно, было любопытным, но что оно доказывало? Что Ив де Корно не любил собак и что его жена, потакая своим фантазиям, постоянно игнорировала его неприязнь? Что же касается попытки сослаться на это банальное разногласие как на оправдание своих отношений с сообщником – какой бы характер они ни носили, – аргумент казался настолько абсурдным, что даже ее собственный адвокат откровенно пожалел, что разрешил ей использовать его, и несколько раз пытался остановить ее. Но она рассказала все до конца с каким-то гипнотическим упорством, как будто сцены, которые она вызывала в памяти, были для нее такими реальными, что она забывала, где находится, и переживала их заново.

В конце концов судья, который, как казалось, симпатизировал ей, сказал (как я себе представляю, наклонившись вперед из ряда своих дремавших коллег):

– Значит, вы хотите нас убедить, будто убили мужа потому, что он не разрешал вам завести собаку?

– Я не убивала своего мужа.

– А кто тогда это сделал? Эрве де Ланривен?

– Нет.

– Так кто же? Вы можете нам это сказать?

– Да, могу. Собаки… – Тут она упала в обморок, и ее унесли из зала.

Из протоколов явствовало, что адвокат старался убедить ее отказаться от этой линии защиты. Может быть, ее объяснение, в чем бы оно ни состояло, и показалось ему убедительным, когда она впервые выложила его в пылу их первой беседы с глазу на глаз, но теперь, под холодным пристальным вниманием судебного следствия и насмешками зала, он испытал чувство стыда и был готов ради спасения своей профессиональной репутации принести в жертву свою подзащитную. Однако упорный судья – который, вероятно, был не столько добрым, сколько любопытным – явно желал выслушать рассказ подсудимой до конца, и на следующий день ей было велено продолжить свои показания.

Она сказала, что после исчезновения старого сторожевого пса в течение месяца или двух ничего особенного не происходило. Ее муж был таким, как обычно, никаких происшествий не случалось. Но однажды вечером в замок явилась коробейница, продававшая служанкам всякие безделушки. Анна безделушками не интересовалась, но стояла поодаль, наблюдая, как женщины делают выбор. А потом – она и сама не знала, как это произошло, – коробейница уговорила ее купить ароматический шарик на шнурке, в форме груши, с сильным запахом внутри. Анна однажды видела нечто подобное на шее у цыганки. Ароматизатор ей вовсе не был нужен, и она не знала, зачем купила его. Коробейница сказала, будто тот, кто его наденет, обретет способность видеть будущее, но Анна не верила в это, да и к будущему своему была уже безразлична. Тем не менее она купила вещицу, отнесла к себе в комнату и стала вертеть в руках. Потом ее внимание привлек странный аромат, и ей захотелось узнать, что за специя источает его. Она открыла «грушу» и нашла внутри серую фасолину, завернутую в листок бумаги, а на нем – знакомая роспись: это было послание от Эрве де Ланривена, в котором он сообщал, что вернулся и будет ждать ее у двери, выходящей во двор, этой ночью, когда зайдет луна.

Анна сожгла записку, села и задумалась. Уже наступили сумерки, и ее муж был дома… Возможности предупредить Ланривена у нее не было, и ничего не оставалось, кроме как ждать…

Думаю, в этот момент сонный зал суда начал пробуждаться. Даже самый старый резервный судья наверняка был не прочь посмаковать ситуацию, когда женщина получает такую записку от мужчины, живущего за двадцать миль от нее, которому она не имеет возможности послать предупреждение…

Анна, полагаю, не была умной женщиной, и первый результат ее размышлений оказался ошибочным: в тот вечер она была более обычного добра к мужу. Она не могла прибегнуть к традиционной уловке и подпоить его, потому что, хотя он временами и много пил, голова у него оставалась крепкой, а если он и напивался сверх меры, то делал это потому, что сам того захотел, а не потому, что его уговорила женщина. Во всяком случае, не жена – к тому времени она стала для него уже пройденным этапом. Из того, что я прочел, можно было сделать вывод, что он не испытывал к ней уже никаких чувств, кроме ненависти, порожденной его мнимым бесчестьем.

Так или иначе, она постаралась вернуть себе его прежнее расположение, но уже в начале вечера пожаловалась на жар и боль и поднялась в гардеробную, где иногда спала. Барону слуга принес чашу горячего вина, после чего сообщил всем, как ему велели, что хозяин будет спать и требует, чтобы его не беспокоили; а часом позже, когда Анна, приподняв закрывавший дверь гобелен, прислушалась, из его спальни доносилось лишь громкое размеренное дыхание. Она подумала, что он, возможно, притворяется, и, босая, долго стояла в коридоре, прижав ухо к щели, но дыхание было слишком ровным и естественным – такое бывает только у человека, спящего глубоким здоровым сном. Успокоившись, она тихо пробралась обратно в свою комнату и, стоя у окна, сквозь деревья парка наблюдала за заходом луны. Небо было мглистым и беззвездным, а когда зашла и луна, наступила кромешная тьма. Анна поняла: время настало, и крадучись пошла по коридору. У двери мужа она снова остановилась и прислушалась, потом двинулась дальше, на лестничную площадку. Тут она помедлила, убедилась, что за ней никто не следует, и начала в темноте спускаться по очень крутой винтовой лестнице – идти приходилось медленно из страха оступиться. Единственной ее мыслью было: добраться до двери, открыть ее, сказать Ланривену, чтобы он бежал, после чего поскорей вернуться в свою комнату. Щеколду она проверила заранее и даже умудрилась смазать ее, но та все равно заскрежетала, когда она потянула шпингалет – не громко, но сердце у