Мизгирь - Елена Ликина

— Интересно, как они попали в подвал?

— Какая теперь разница. Главное, что мы ее спасли. Ты ее спас! — Дуня почесала малявку между рожек и спросила Монаха про корзинку.

— Собираешься забрать ее с собой?

— Конечно!

— Надеюсь, не в Замошье? Это может повлечь радикальные изменения в нашем мире.

— Знаю. — Дуня слегка покачала малышку и вздохнула. — Отличным вариантом стала бы мельница. Вот только у меня такое чувство, что туда мы больше не попадем.

— Значит, отнесем в Пергу. Оставим Агаше. Она девка добрая, вырастит малявку как родную.

Словно понимая, что речь ведется о ней, козочка сонно щурилась то на Дуню, то на Монаха, и маленький хвостик приветливо подрагивал.

— Поспи, — Дуня не удержалась и чмокнула ее в замурзанное рыльце. — Все будет хорошо. Ничего не бойся. Мы отнесем тебя в безопасное место.

— Хватит рассиживаться. — Монах встал и деловито огляделся. — Вы побудьте здесь, а я пробегусь по домам, поищу что-нибудь интересное и твои стекла заодно.

— Их здесь нет, — уверенно заявила Дуня. — Я бы почувствовала.

— Все-равно пробегусь. Мало ли. — не дожидаясь ответа, Монах заскочил в дом портуна.

— Не задерживайся, — крикнула ему в спину Дуня. — Я сильно наследила здесь. Мизгирь теперь знает, где нас искать…

— Я быстро! Ты не успеешь сосчитать до десяти…

Но считать Дуня не стала. Поглаживая по шерстке притихшую козочку, задумалась о случившихся в своей жизни переменах, и о малышке, что спокойно сопела рядом.

Глава 12

Осмотром домов Монах остался разочарован.

В деревне портуна не нашлось ни одной занимательной необычной вещицы, лишь отвратительные атрибуты порочного колдовского ремесла: засушенные лягушачьи шкурки и змеиные головы, плохо выпотрошенные трупики неопознаваемых уродцев размеров чуть больше мыши, связки из звериных клыков и когтей, мумифицированная кисть человеческой руки, вырванный у кого-то с мясом четырехсуставчатый синий палец, несколько ножей с ржаво-бурыми пятнами на лезвиях и непонятыми знаками, выцарапанными на костяных ручках.

Ножи Монаха заинтересовали, но брать их в руки он не стал. Колдун запросто мог заговорить их на порчу, не зря же прослыл среди местных портуном. После мощного Дуниного удара он впал в прострацию и только гудел неразборчивое на низкой монотонной ноте. Заподозривший неладное Монах заткнул ему рот засаленной тряпкой, валявшейся среди хлама, и скинул в подпол. Веревки разматывать не стал, наглухо захлопнул крышку и притоптал ее для надежности:

— Без обид, дедуля. Бывай. Кесарю, как говорится — кесарево.

Пока Монах возился с портуном, Дуня уложила козочку в корзинку и прикрыла сверху паутинным полотном. Ей было важно спрятать малютку от мизгиря. Скрываться самой больше не имело смысла. Все равно она выдала себя чарованием. Дуня почти уверилась в том, что встреча с мизгирем неизбежна. И произойдет она в последней из сгинувших деревень. Она и боялась ее, и ждала — любопытно было посмотреть на своего дальнего родственника. Ведь если Евдокия ее праматерь, то мизгирь — праотец!

Об этом она откровенно сказала Монаху, великодушно предложив подождать ее возвращения здесь.

— Я, может, бабник, но трусом не был никогда. — Монах мрачно оглядел Дуню. — Я в деле. И не спорь! Ножа нет, но корень аконита остался. Если что-то пойдет не так — используем его.

— Мизгиря убивать нельзя. Он слишком значим для этого мира.

— Боишься эффекта бабочки Брэдбери?

— Боюсь. Нам нужно вернуться домой. Если здесь что-то изменить…

— Понял. Не дурак, — скривившись, Монах почесал шрам. — Давай валить из этого стремного места. Ищи свою пчелу-переростка.

Послушно прикрыв глаза, Дуня представила упитанное толстенькое тельце пчелы и позвала ее к себе.

Бжутка появилась с противоположной стороны проплешины — зависла в воздухе между стволов, неистово трепеща крылышками и ближе не подлетала.

— Она издевается? — Монах поднял корзинку с посапывающим ценным грузом. — Может, испугалась чего-то?

— Сейчас узнаем, — Дуня побежала к пчеле.

— Не так быстро, прин… — голос Монаха неожиданно оборвался.

Обернувшись, Дуня увидела лишь стену из белесой дымки, за которой остался и Монах с корзинкой, и лес, и дома второй сгинувшей деревни.

— Ты об этом хотела предупре… — договорить Дуня не успела.

Бжутка тоже исчезла, оставив Дуню в одиночестве посреди тумана.

Стало очень тихо, и как-то мертво.

Бежать было некуда. Да и зачем?

Дуня уже знала, кто сейчас придет.

Мизгирь не захотел больше ждать. Нашел ее первым.

Ведьмино чутье подсказало, что делать: Дуня содрала с себя пижаму, торопясь, принялась выворачивать наизнанку. Переодевшись, поменяла лапти на ногах, непослушными пальцами дернула за косу, пытаясь ее расплести.

— Круг! Очерти круг! Очерти круг! — вопило в голове. — Нужен защитный круг! Скорее!

Рухнув на колени, Дуня принялась чиркать по земле особенным ногтем на мизинце, постепенно вращаясь противосолонь. Подкрепляя действие словами, бормотала-просила, обращаясь к неведомой силе:

— Батюшка-моро́к,

явись на порог!

Скинь на глаза ворогов моих ночку,

наведи на них оморочку.

Правда-матушка, спрячься, усни.

Кривду-матушку вперед себя пропусти.

Чтобы прямое покривила, кривое распрямила.

Очи моим ворогам замстила.

Сомкнув линию, Дуня чиркнула себя тем же ногтем по запястью, капнула кровью и зааминила заклинание. Вытянувшись в струнку на небольшом защитном пятачке, стала ждать неизбежного.

Ее решительность, уверенность и отвага растворились в тумане, исчезли, как и Монах с бжуткой.

Дуня чувствовала себя сейчас маленькой девочкой, оставленной один на один с ночными страхами.

Теперь желание увидеться с мизгирем казалось ей опрометчивым и глупым.

Сколько еще придется простоять вот так в ожидании чудовища?

И когда оно придет — что потом⁇

Совсем рядом негромко прозвенел колокольчик.

Едва различимо впереди взблеснуло золотистым.

Свет прорвал туман, и перед Дуней появилась умиротворенная картинка — зыбка с примотанным к одной из веревок подтренькивающим колокольчиком, горящая лучина, торчащая из стены и женская фигура в сарафане и платке. Дуня уже видела ее раньше — в зеркале, через которое попала в этот мир.

Это была ее тезка, ее прародительница. Евдокия. Добровольно отправившаяся к мизгирю и превратившаяся в богинку!

Склонившаяся над люлькой Евдокия пела. Каждое слово отчетливо звучало в тишине, но общий смысл ускользал от Дуни.

Очеп поскрипывал. Зыбка колебалась. Голос лился плавной рекой, гипнотизируя и погружая в сон.

Голова потяжелела. Стала клониться на грудь. Пошатнувшись, Дуня все же устояла