Водяной 2 - Константин Паули

пёс появляется, когда кто-то умирает, чтобы забрать его, или утянуть заблудшую душу. На погребальных местах до христианства были приняты изображения Чёрных псов или одного сторожа, пса на страже мёртвой границы».

Я про себя отмечаю: запах сгнивших венков, странное жжение на коже, лунный свет и такая же вечная тоска, что-то в этих описаниях слишком живое, слишком настоящее для простой сказки.

Дальше:

«Чёрный пёс — символ смерти, наказания и правосудия. В сохранившихся поверьях считается разумным существом, однако способным быть подчинённым сильной воле или слову. Его пытались использовать и герои-кудесники (в добрых целях), и злодеи, ведьмы для злых целей и мести своим обидчикам. Стихия этого существа — огонь; в силу этого противопоставлен водяной нечисти, как хранитель иной, враждебной границы. Как большинство „нечисти“, действует только ночью, но способен в исключительных случаях явиться и днём. В народе верили, что его способно отпугнуть лишь три вещи: крик петуха, младенческий плач или громкое разухабистое пение».

Я закрываю книгу, вслушиваясь в собственные ощущения.

Всё подходит: и огонь в шерсти, и вой на весь посёлок, и тихий ужас в голосах собак. Если он подчинён кому-то или чему-то, беды не избежать; если волен — жди перемен и чужих поступков, смерти и наказания.

…

Внезапно я почувствовал чужое присутствие. Не знаю, как это работает, когда чувствуешь чужой взгляд, но точно работает. Тут было нечто похожее.

Я сцапал телефон и выключил фонарик, пару секунд провёл в темноте и только тогда двинулся к окнам библиотеки, ведущим на улицу. Там снова шёл небольшой дождик, но за окнами кто-то стоял. По моей спине прошёл холодок.

Я прятался за стеллажами, зная, что в темноте библиотеки с улицы, с учётом задёрнутых штор, рассмотреть что-то не реально.

За окнами человек и это человек обходит окна, по очереди останавливаясь и заглядывая в каждое и подолгу смотрит внутрь, будто надеется, что дверь откроется и его пустят внутрь.

Я узнал его, Юрий Зиновьев, садовод-инвестор. В руках папка для документов и одежда городского гостя. Вот только какого шницеля тебе надо от библиотеки? Зачем бы тебе с папкой в наш заповедник тишины? Юрий тем временем продолжает свой обход и чем дальше он идёт, тем меньше мне его любопытство нравится, ведь так он уйдёт до тыльной стороны здания, где обнаружит мой УАЗ и у него возникнут закономерные вопросы.

Тем временем «инвестор» подозрительным взглядом осматривал фасад, смотрел за угол, проверил кусты. В некоторые моменты его вечная обаятельная улыбка на лице превращается в хищный оскал, нечто нелицеприятное и не особенно доброе. Я не винил его за это, мало ли что у человека на душе? А вот то, что он за каким-то чёртом шастает около библиотеки, раздражало.

Я прячусь за стеллажом, держу дыхание, словно он может меня услышать и грозно сказать: «Вадим, открывайте немедленно».

В какой-то момент он развернулся и ушёл. Напряжение, которое, казалось, висело в воздухе, стало ослабевать.

Я плавно переместился к окну и отследил, чтобы его уход был окончательный. Юрий сел в свою машину, белый «Ниссан» и плавно тронулся, прочь по колдухинской дороге.

Вот какого рожна ему было надо от библиотеки? После его ухода тьма в библиотеке снова становится родной, уютной, защищающей от незваных гостей.

Я вернулся на то же место в глубине здания, где я не виден из окон и перечитываю скромную статью Проппа про пса.

Всё кажется и знакомым, и чужим. Здесь легенды и правда, суеверие и магия, а под толстым слоем фантазий и суеверий — реальное прошлое. Реально знакомых мне двоедушников можно узнать по повадкам, по характеру и вместе с тем в этих историях полных-полно брехни.

Чёрный пёс — судья и проводник, может быть подчинён как более сильными сущностями, так и более хитрыми.

Даже для меня он страшнее, чем любой двоедушник. Потому что он гость из чужого мира, а я, пусть и двоедушник, живу в этом, а в мире мёртвых никогда не был.

Убедившись, что под окнами никого нет, я фотографирую развороты статей, чтобы почитать их ещё раз, закрываю книгу и убираю на полку. Шорох переплёта, обволакивающая тишина.

Я покинул библиотеку так же, как и проник сюда, через чёрный ход. Открыл, запер за собой, не натоптал, ничего не сломал и не поменял местами, то есть, не наследил.

Только оказавшись в своей машине, уже после того, как отъехал подальше от библиотеки, я выдохнул.

Дождь прекратился, и я решил, что жизнь налаживается, когда на повороте на улицу Козлова, путь мне преградил белый «Ниссан» Юрия.

— О! Привет, почтальон!

Я остановился, опустил стекло и помахал ему рукой. Было бы невежливо промчать мимо.

— Добрый день, Юрий Власович! Как Ваш инвесторский настрой сегодня?

Юрий улыбнулся в ответ, вышел на улицу, протянул мне руку для рукопожатия.

— Привет, Вадим. Всё в порядке. Живём-думаем, планируем-проектируем-прикидываем… Слушай, а не было ли тут ничего… ну, такого странного? В окрестностях Колдухина на днях?

Вопрос прозвучал легко, почти пропущенный между делом. Но я уловил настороженность. Может, он вой пса услышал? Его многие слышали, но та же баба Маша предпочитала считать волчьим.

— Да нет, ничего особенного, — небрежно протянул я, глядя чуть в сторону. — Если не считать сектантов на Кирпичном заводе, которые всё ещё обживают корпус АБК. Но это, как говорится, местная фауна, уже привычная нам. А так, осень как осень.

Юрий оживился, даже кивнул.

— Ах да, сектанты… Пришлось с ними пересечься. По поводу садов расспрашивал, понятное дело, — деловым голосом рассказал он. — Тяжёлые на контакт люди. Но что ты хочешь, секта есть секта!

Он чуть помолчал, словно решая: говорить что-то мне ещё или нет.

— Кругом у вас одни странности! Кстати, знаешь, — он многозначительно поднял левую бровь, — я вообще-то живу сейчас в райцентре, но там скукотища… Вот думаю, может, тут поселиться?

Я неопределённо пожал плечами. Звать сюда я его не планировал, но и отговаривать не буду.

— Знаешь, Вадим, скучно одному. А то, кто бы компанию составил? Поговорить бы с кем, посидеть, коньячку выпить, знаешь ли… Ты чем-то занят сегодня?

— Ремонт у меня, — тут же отреагировал я.

— Ремонт подождёт. Может, сегодня вечерком посидим? А то одна работа — тоска смертная. Я всё мотаюсь: то сюда, то туда, то в Краснодар, то в Майкоп. Скучно. Тоскую по вечерам, сам не свой, от одиночества.

Странные он говорит слова. Странное поведение.

Вообще-то жизненный опыт учил меня,