Водяной 2 - Константин Паули

Глава 14

На слабо

Выйдя от Пироговой, я не стал спешить садиться за руль и уезжать, вместо этого неторопливо проанализировал разговор с ней.

Так сказать, показания.

А показания у неё были раздражающе «пустыми». Всё у Пироговой, что ни спроси — нет, не было, не звонили, чужаки не ходили, подозрительного поведения не было. Информации от неё, как от глухого партизана.

Позволив лёгкому раздражению покинуть меня, я отметил, что всё же время потрачено не впустую. Она подтвердила, что Тамара в вечер исчезновения в гостях была, что никуда бежать она не планировала. Угроз, по крайней мере явных, тоже не было, как и случайных знакомых и очевидных опасностей.

И, если верить Пироговой (а всегда стоит допускать, что источник информации врёт или заблуждается), Тамара ушла домой по тропинке. Это является очень чёткой версией места исчезновения.

Так, Тамара вышла от Пироговой в направлении своего дома и не дошла.

Словно в школьной математической задаче, турист вышел из пункта А, но не дошёл до пункта Б.

Придя к этой очевидной мысли, я решил отработать эту версию до конца. Поэтому вместо того, чтобы сесть в машину и уехать, решил пройтись по «той самой» тропинке.

Действительно, между домом Пироговой и улицей Желанной был луг, не такое поле, которое сеют и пашут, а скорее, неровное место. Заросшее травами, сорняком, иногда и кустами, где хорошо пасти скот, гулять, где открыто и безопасно.

Хотя… Не совсем тут открыто и ни разу не безопасно.

Тропа в какой-то момент спустилась вниз и попадала в мёртвую зону, где кусты и неровность местности скрывали это место от дома Пироговой и, вместе с тем, это было сравнительно далеко от него.

Пирогова говорила, что её собака брехливая, чуть что, лает. Однако это место достаточно далеко, чтобы собака не учуяла.

Я обошёл это место и заметил, что трава тут, возле тропы была примята.

Я присел и осмотрел «примятость». Пара размытых дождями следов обуви, несколько квадратных метров придавленной к земле травы. Это может означать что угодно. Тут могла полежать собака или пьяный сосед дядя Митя, а может быть тут кого-то схватили, вырубили и спеленали, чтобы унести?

Крови нет, во всяком случае теперь, никаких посторонних предметов как в детективе, где на месте преступления находят брошку или часы с минутой, когда было свершено преступление.

Ощупал влажную траву. Ничего тут нет, просто примятая трава, не более того.

С другой стороны, если это «то самое место», то похитителей было несколько, либо один, но физически здоровый человек. Достаточно сильный, чтобы унести Тамару в режиме «паучок нашу Муху-Цокотуху в уголок поволок».

Это, если уж на то пошло, не всякий сможет, не так легко таскать людей, а следов тачки или машины тут не было.

Я прошёлся по тропе дальше, почти до самого огорода Тамары, больше ничего интересного мне не попалось.

Тихо вокруг. Я постоял какое-то время, вытирая ладони о штанины, и понимал, что надо возвращаться к машине.

Вернувшись к машине, я не поехал дальше по почтовым делам, а сделав крюк, доехал до дома Тамары, чтобы дополнительно расспросить дочерей.

…

Олеся, старшая, стояла на пороге, нервно теребя рукав растянутого свитера. За её плечом маячили бледные тени сестёр. В их глазах плескалась надежда, смешанная со страхом, то самое состояние, которым встречают плохие новости, хотя мечтают получить хорошие.

— Дядя Вадим? Вы нашли маму?

— Пока нет, — честно ответил я, проходя в прихожую. Сегодня пахло варениками и подростковым парфюмом. Девочки молодцы, налаживали быт, кушали, ходили в школу и в целом держались. Такое не каждый сможет.

— Мне нужно, чтобы вы кое-что посмотрели.

Я достал телефон и открыл галерею. Яркий экран в полумраке коридора резанул по глазам. Палец скользнул по стеклу, увеличивая сделанный в этой же квартире снимок.

— Вот эта женщина, — я ткнул в экран, где, прищурившись, улыбалась «Ирина», она же Вилена. — Рядом с вашей матерью. Кто она? Вы что-то про неё знаете?

Сестры сгрудились вокруг телефона, как стайка рыбок у кормушки. Младшие молчали, а Олеся нахмурилась. Она приблизила лицо к экрану, вглядываясь в черты, проступившие сквозь зерно старой пленки.

— Ну, мама как-то рассказывала… — она замялась, словно подбирая слова. — Говорила, что её звали тётя Вивьен.

— О как! Вивьен? — переспросил я. Имя прозвучало в колдухинской глуши так же уместно, как «Бентли» на картофельном поле. — Серьёзно? Француженка, что ли?

— Я не знаю, — Олеся растерянно покачала головой, отводя взгляд. — Мама говорила, её назвали в честь старинной актрисы. Вивьен Ли, из древнючего фильма «Унесенные ветром».

— Красиво, интересно, — кивнул я. — А что она говорила, кроме имени? Например, где она сейчас, эта самая Вивьен?

Олеся подняла на меня глаза. В них была детская растерянность и смущение, которое бывает у детей, когда они заводят речь про такие вещи, про которые с подростками обычно говорить не принято. Взрослые обычно не разговаривают с ними, например, про смерть.

— Нигде, дядя Вадим. Мама говорила, что она умерла.

Я мысленно крякнул. Как так? Только начинаешь разматывать ниточку, как происходит обрыв.

— Умерла? Ты уверена, Олеся?

— Нет, конечно, ни в чём я не уверена, дядя Вадим. Но мама сказала, что умерла, — тщательно подбирая слова, ответила девушка. — Мы, когда смотрели этот альбом, спрашивали её, но она в основном ничего нам и не поясняла. А вот про эту фотку мама очень расстраивалась. Говорит, что не любит про это вспоминать. Она тогда сказала: «Это моя лучшая подруга, Вивьен. Её больше нет, она погибла много лет назад. Не спрашивай меня больше об этом, это неприятный разговор». И альбом забрала, а ещё несправедливо поругала за уроки, хотя я всё правильно тогда сделала, даже пять потом получила.

— Погибла, значит… — протянул я, глядя на экран, на котором была Ирина, живущая сейчас у бабы Маши, не погибшая и вообще — живее всех живых. — А как погибла, где, почему? Детали были?

— Нет. Говорю же, мама ничего не рассказала. И вообще, у мамы не такой характер, что можно было бы права качать. Вот у Милки с моего класса мама добрая, телефон ей новый покупает, не