Молох Мори - Мираниса Мираниса

– Достаточно. Спасибо, – пролепетал Манус и улёгся. Из его сухих уст вырвался стон.

Района уселась на стульчик и смиренно сложила руки на коленях. Взгляд её беспокойно метался по грузному телу, которое, однако, успело заметно растаять за несколько дней.

– Ох, Манус. Давай я сготовлю чего-нибудь?

– Перестань, пожалуйста. Я просто… – Манус судорожно вдохнул. – Хочу побыть один. Отдохнуть.

– Почему ты меня гонишь?

– Мне тяжело говорить, – ответил он, и веки его медленно сомкнулись. – Я больше так не могу… Не могу.

– Манус, чего ты, родненький? Да это простуда обычная, с кем не бывает?

Района слезла со стула и опустилась на колени прямо возле старика. Она обхватила мясистые пальцы своими. Манус лишь слегка сжал маленькие ладони, распахнув глаза. Насилу только на пару мгновений осунувшееся лицо мужика исказили страдания. Седые волоски на губах задрожали, взгляд скатился куда-то под стол.

– Хочешь мне помочь? Тогда иди на службу, и… – голос лежащего вновь угас, точно фитилёк при дуновении. Но затем вспыхнул вновь. – Помолись за меня, Района.

– Господи, Манус, – фыркнула женщина. – Ты просто захворал, скоро пройдёт. Может, я лучше тебе что-нибудь другое сделаю?

Старик разочарованно выпустил руки О'Лири и откинулся на подлокотник. Веки его снова сомкнулись. Раздосадованная лавочница с сожалением оглядела вспотевшее лицо друга.

– Ну, в самом деле, за какой надобностью участвовать во всём том цирке, что устроил наш настоятель?

– Ты пойдёшь туда не ради него. – Манус открыл глаза. – Ради меня.

– Нет уж. Не нужна моя помощь, так и скажи.

Недовольная О'Лири поднялась на ноги и двинулась к выходу. Остановившись у покосившегося креста, она пару раз покрутила его, но затем и это бросила. Взяла зонтик и уже потянулась к двери, но остановилась, когда услыхала дрожащий голос недужного.

– Когда твоя мать умерла, я был единственным, кто пришёл. Кто помог тебе схоронить её.

– Я не понимаю, почему ты меня гонишь, – через спину бросила лавочница.

– Я прошу тебя о самом сокровенном, – на вдохе пролепетал хозяин. – О самом ценном. Молись за меня, Района. Молись, как умеешь, но так же тщательно, как просишь у Господа простить твоей матери убийство.

О'Лири в ужасе обернулась. Она молча смотрела на лежащего старика и гадала, не послышалось ли ей сказанное. Но губы Мануса прошептали в комнату с перевёрнутым крестом заклинание, отворившее дверь в давно упрятанное прошлое. Оттого-то продавщица продолжила стоять у двери, глубоко уязвлённая и напуганная. Кто ж забудет, как на всём острове не нашлось никого, кроме их двоих, чтобы схоронить мать?

Кларисса. Миловидное лицо всплыло перед глазами, и растерянная О'Лири от внезапности старческого упрёка сомкнула влажные веки. Вот она, обладательница ярких ковров, пышных юбок, красной зубной щётки и безвозвратного счастья. Морийцы запомнили её старшей копией самой Районы – или наоборот – только симпатичнее и приятнее, само собой. Кларисса улыбалась чаще, а ненавидела – реже. Сам Манус рассказывал, что однажды море принесло на своих волнах деву, прекрасную, словно мерроу. Волосы её были острижены и закручены на концах, поверху накрытые красным беретом. Озорные глазки утаивали скудный солнечный блеск, которого так не хватало на острове. Была она грациозна и худощава, покачиваясь в красном пальтишко, как маяк, которого, к слову, тоже не доставало на Мори. А за спиной у неё пряталась девочка, пугливая и любопытная одновременно. Тогда-то Манус решил, что Района – дитя мерроу и какого-нибудь рыбака со столицы. Оттого так плохо ладит с людьми.

О'Лири молча покинула дом старика и направилась в церковь. Даже зонт забыла раскрыть, пересекая туманные тропы под дождём. Волосы липли ко лбу, как и одежда к телу, а стопы и того начали бултыхаться в промокших ботинках. Пару раз она даже непредусмотрительно шагнула в кажущуюся на первый взгляд неглубокую лужу и погрузилась в неё почти по самое колено. Но и тут чертыхнуться забыла. Района остановилась, когда из тумана медленно выплыл огромный крест с шатровой колокольни. Он походил на форштевень опасного судна, в котором все грешники-пираты собрались на воскресную службу. Лавочнице подумалось, что если бы померла матушка сейчас, так хоронить её примчал бы весь остров, чтобы ублажить священника.

– Лизоблюды, – проворчала Района и двинулась к широким дверям.

Распахнув их, она молча вошла внутрь, изо всех сил избегая чужих взглядов. Месса остановилась. Начали поворачиваться головы. Все в абсолютной тишине глядели на опоздавшую прихожанку. Но было ясно одно – морийцы вообще не ожидали увидеть Району на воскресной службе. Заприметив краем глаза чёрную фигуру у кафедры, она прошла к самому заднему ряду и уселась позади всех. Мокрая и лохматая, с размазанным толчёным грифелем карандаша под глазами и особенно злобным взглядом, О'Лири взглянула на пастыря и тут же потупилась, обнаружив, что тот пристально смотрел в ответ. Алистер, наконец, продолжил:

– А потому, в столь пагубные для нас времена, важно проявлять любовь друг к другу, сострадание и терпение. Господь испытывает нас, испытывает голодом, войной и ненавистью…

Запыхавшаяся Района устало выдохнула и заметила на сидении скамьи две тетради. То были молитвенник и песенник. Взяв на руки первый, торговка провела рукой по обложке с аккуратно выведенным названием и очерченными полосами по краям и углам в подобие требникам. Она открыла брульон. Витиевато выписанные буквы отличались вызывающими петлями снизу, спотыкаясь по краям строчки убористым почерком. Автор, должно быть, слишком сильно давил на бумагу, отчего чернила проглядывались и на оборотной стороне листа, смешиваясь с песнями в хаотичные и бесконечные строчки. Если слегка прищурить глаза, то можно было разглядеть в них морийское море – такое же беспокойное и непонятное для его жителей. Района сразу поняла, кто столь тщательно, но торопливо выводил все эти буковки своими излишне мозолистыми руками. Такими обычно орудуют мастера на лесозаготовках или вратари хёрлинга, в чьи руки прилетали шлитары слишком часто. О'Лири огляделась. Подобные молитвенники держали в руках и на коленях собравшиеся миряне. Неужели Алистер выводил столько книжек вручную?

– "…Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзал уст Своих", – продолжал Фланаган, но Района его не слушала, принявшись обмахиваться молитвенником.

О'Лири приходилось и раньше присутствовать на