Фантомные боли - Люсинда Берри

– Да, вы совершенно правы. Далила исключительная женщина. Уверена, лучшей матери и не найдешь, но я не могу сблизиться с ней так, как ей бы хотелось. – Еще не хватало, чтобы доктор Ларсон подумал о ней плохо.

– Это с самого начала так?

Я кивнула.

– Понимаю.

В самом деле?

– В развитии маленьких детей есть критические периоды, когда решаются важные задачи, и одна из первых – формирование привязанности к значимому взрослому. Мы, психологи, знаем, что это одно из важнейших событий, которое должно произойти в первые пять лет жизни. Иногда, если этого не случилось, дети вырастают неспособными к привязанности как таковой, или же складывается дезорганизованный тип привязанности. Думаю, в вашем случае, поскольку вы пережили чудовищное обращение, у вас пострадала способность испытывать ответную привязанность к фигуре матери. Это также одна из причин столь сильной привязанности к Эмили. В то время, как большинство детей в раннем детстве формируют наиболее прочную привязанность к одному или обоим родителям, эта ваша инстинктивная потребность реализовалась с Эмили. – Он кашлянул. – Я пытаюсь донести мысль, что в этом нет вашей вины. Учитывая детский опыт, ваше поведение и отношение к Далиле совершенно естественно.

Впервые в ходе наших бесед он сказал мне нечто полезное, а не просто морочил голову. Вероятно, ему ничего бы не стоило помочь и в другом – например, объяснить, что, как им кажется, со мной не так.

Вчера Роза сказала, что для госпитализации необходим официальный диагноз и что все эти термины, которые в группе каждый перечислял после своего имени, – это он и есть. Сначала я думала, что Рик и Дарин самые безумные, потому что слышат голоса и говорят с несуществующими собеседниками, но теперь казалось, что Шелли и Тоби ничуть не менее чокнутые. Возможно, даже еще хуже, чем Рик и Дарин, – у каждой имелось три-четыре диагноза, а Шелли я боялась больше всех на отделении. У нее в глазах появлялся такой же блеск, какой я видела у матери перед тем, как она била Эмили вешалкой, и как в тот раз, когда она дала мне отбеливатель вместо воды. Рик и Дарин терзали демоны, вполне реальные для них самих, хотя и невидимые остальным, а Шелли вовсе не прислушивалась к голосу в голове. Злоба у нее исходила изнутри, как у нашей матери.

Роза объяснила, что и у меня по-любому есть диагноз, и добавила, что у нее есть книга по медицине, которой врачи пользовались для изучения и диагностики наших расстройств. Оставалось только выяснить, какой у меня диагноз, и потом найти его там.

– Мой диагноз как-то связан с привязанностью? – спросила я.

– У вас очень сложный диагноз, – ответил доктор Ларсон.

– Какой?

– Диагноз – это нечто важное для вас?

Что за глупый вопрос? Конечно важное. Кому не захочется узнать, что с ним не так?

– Да, важное, – подтвердила я.

– Почему вы так считаете?

– Если вы и другие врачи решили, что со мной что-то не в порядке – что у меня какое-то психическое расстройство, или как там вы это называете, – мне бы хотелось знать, что именно.

Это что, секрет? Разве врач имеет право скрывать от пациента, что у того рак?

– Мы можем разобрать ваш диагноз, – доктор Ларсон произнес это медленно, словно нехотя. Та дверка, которая открылась во время разговора о Далиле, теперь закрывалась. – Мы диагностировали у вас диссоциативное расстройство. Диссоциативные расстройства, как и большинство психических заболеваний, варьируют в широком спектре: от умеренных до тяжелых. Ваше расстройство мы считаем тяжелым, поскольку оно отрицательно влияет на вашу жизнь сразу на нескольких уровнях. Да, это тяжелое расстройство. Ваш случай уникальный, с таким мы еще не сталкивались. Основная его особенность – диссоциация, но у вас отсутствуют признаки более распространенных диссоциативных расстройств, которые мы наблюдаем в своей практике. В таком случае мы называем это неуточненное диссоциативное расстройство.

Я не поняла ни слова из того, что он сказал.

– Что такое диссоциативное расстройство?

– Бывает по-разному, в зависимости от конкретного вида расстройства. Иногда такие расстройства не мешают функционировать в своей среде, таких случаев сколько угодно. Можно быть совершенно работоспособным человеком, но при этом не помнить некоторых вещей. Человек как бы разделяется. Он диссоциируется – отсоединяется от себя и окружающей среды.

Я так ничего и не поняла. Доктор Ларсон сам словно сомневался в своих словах. А я не была уверена, что он знает, о чем говорит и что пытается объяснить мне.

– Давайте попробуем вот так: у вас когда-нибудь были провалы в памяти? Случаи, когда вы бодрствовали и делали что-то, а потом не могли вспомнить, где были и что делали?

Я кивнула. Наверное, в этой словесной каше и кроется зерно истины, потому что у меня действительно случались провалы, иногда на много часов, непонятно почему. Это началось, еще когда мы жили с матерью. Иногда дорогие друзья уводили меня в спальню, а потом я не помнила ничего о том, что там происходило, только как заходили. А потом я сразу оказывалась в гостиной перед телевизором, как будто ничего не произошло. Но такие пробелы не ограничивались дорогими друзьями. Даже когда мы жили у Рутов, временами я делала вещи, о которых потом не помнила. Я никому об этом не говорила и очень долго набиралась решимости, прежде чем довериться Эмили – уже когда мы учились в девятом классе.

– Можно кое-что у тебя спросить? – начала я по дороге к остановке автобуса. К тому времени мы уже стали стесняться, если Далила подвозила нас в школу.

– Конечно, – отозвалась она.

– Помнишь, пару недель назад ты дико разозлилась на меня за то, что я поговорила с Крисси после урока, и мы поссорились?

Эмили закатила глаза и кивнула.

– Конечно помню. И мы до сих пор с ней не разговариваем.

Эмили трудно давалась математика, даже в начальных классах, а чем дальше, тем труднее. В начале четверти, когда у нас началась алгебра, всех учеников разделили на группы с учетом способностей. Учителя делали вид, будто эти самые способности здесь ни при чем, но все прекрасно понимали, в чем дело. Эмили определили в группу с другими отстающими по математике, но, в отличие от нее, у которой с другими предметами было все в порядке, остальные дети заваливали практически все. Над ними еще с первых классов издевались и считали недоумками. Дотянув до старших классов, они уже вовсю глотали таблетки, прогуливали уроки и воспринимали в штыки все, что исходило от школы. Эмили впервые определили в такую группу, и она чувствовала себя полной двоечницей.

Крисси поймала ее в коридоре после урока, когда нам выдали списки.

– Похоже, ты попала в группу для тупорылых, – пропела