Фантомные боли - Люсинда Берри

Глава 14

– Вижу, вчера вечером вы опять отказались встречаться с родными, – начал доктор Ларсон на следующее утро.

Я кивнула. Утренняя сестра сказала, что накануне вечером в часы для посещения приходили Боб, Далила и Томас. Я к тому времени уже спала.

– Могу я спросить – почему?

Сидеть с ними у себя в комнате и пытаться придумать, что сказать, – это требовало слишком больших усилий. Мне не хотелось видеть боль неразделенной любви в глазах Далилы. Эта боль стояла в них все годы, пока мы жили с ними. А теперь к ней добавилась боль утраты, и находиться рядом с приемной матерью стало невыносимо, не говоря о том, что я все еще злилась на то, что Эмили похоронили без меня.

– Сейчас мне слишком тяжело, – сказала я.

– Мне кажется, Боб и Далила очень вас любят. Далила звонит два раза в день, спрашивает, как у вас дела. Каждое утро справляется, нет ли улучшения, а потом еще вечером. Такое впечатление, что она готова ради вас на все.

Вот поэтому Далила и была такой потрясающей матерью. Всю себя она посвятила нам и не скупилась на знаки внимания и любви, целуя и обнимая всякий раз, когда мы находились рядом. Она научила нас жить в этом мире и заботилась о нашем здоровье с внимательностью опытной медсестры. У нас был длиннющий список проблем, и мы терпеть не могли, когда нас осматривали и ощупывали, но Далила нашла свой подход. Она не позволяла врачам держать или фиксировать нас, чтобы делать уколы, и под руководством лечащего педиатра научилась делать их сама. В первые месяцы у Рутов мы постоянно болели, поскольку иммунная система была не тренирована, и Далила почти не спала ночами: меняла влажные полотенца на наших головах, массировала ноющие кости, втирала в грудь мазь от простуды и напевала колыбельные.

Она постоянно записывала нас в кружки, потому что не хотела, чтобы мы чего-то еще недополучили, и дала нам попробовать все хотя бы один раз. Плавать, несмотря на многочисленные занятия, мы так и не научились, зато показали себя в карате, и нам нравилось все, связанное с искусством. Она наняла репетиторов, которые занимались с нами каждый день, и скоро мы выучили алфавит и научились считать до двадцати, как будто умели всегда. Забота о нас требовала вдвое больше времени и сил, чем работа, но Далила никогда не жаловалась. Любовь переполняла ее, била через край, и от этого наша отстраненность ранила ее еще больше.

Мы не отвергали ее намеренно. Всегда были послушны, никогда не пререкались, испытывая благодарность за все, что она для нас сделала. Весь первый год мы говорили ей спасибо каждый раз, когда нас кормили, пока она не убедила нас, что это не обязательно. Мы были вежливыми и обходительными и, к всеобщему удивлению, выросли воспитанными девушками и прекрасно освоились в новой среде, несмотря на жуткое детство. Однако искренне, по-настоящему отвечать на ее любовь взаимностью мы были просто неспособны. Мы делали все, что от нас требовалось, но, как ни старались, не могли дать ей единственного, чего она хотела, – ответной любви ребенка к матери.

– Далила опять из-за тебя плакала после ужина, – прошептала Эмили как-то вечером, когда мы чистили зубы перед сном.

– Знаю, – откликнулась я.

Мы все еще не могли поверить, что останемся жить у Рутов. Это казалось чем-то невероятным. Мы пребывали в постоянном страхе совершить какой-нибудь проступок, за который нас отправят обратно к матери.

– Я не нарочно.

В тот вечер я разлила молоко за столом и машинально отпрянула, когда Далила вскочила, чтобы взять кухонное полотенце.

– О, милая моя, – ворковала она, вытирая разлившееся передо мной молоко. – Ты же не нарочно. Не надо пугаться, если совершила ошибку.

И она обняла меня. Я напряглась всем телом в ожидании ударов, которые раньше всегда сыпались на меня, и успела заметить обиду, мелькнувшую у Далилы в глазах, прежде чем она отстранилась. С каждым днем этот взгляд становился все более и более привычным.

Почувствовав на себе взгляд Эмили, я повернулась к ней. Говорить нам не требовалось. Ее глаза требовали: встань и обними Далилу. Последнее время мы говорили о том, как важно для Далилы, чтобы мы ее обнимали. Уже несколько недель мы изо всех сил старались не забывать об этом и постоянно напоминали друг другу. У Эмили получалось гораздо лучше, чем у меня.

Я спрыгнула со стула, подошла к стоявшей у раковины Далиле и неловко обхватила ее руками сзади. Было неудобно, но я заставила себя не разжимать руки, потому что она всегда подолгу держала нас в объятиях. Досчитав до двадцати, я отпустила ее и вернулась на свое место. Обернувшись, я увидела, что Далила вытирает глаза. Наверное, Эмили тоже это заметила.

Я не знала, как описать доктору Ларсону те чувства, которые испытывала к Далиле. Наверное, он предполагал, что Далила сделала что-то плохое, а я это скрываю, но ничего подобного не было. Она делала все правильно – всегда. Просто ни у меня, ни у Эмили не было потребности в таком тесном душевном контакте. Вероятно, если бы нас забрали у матери раньше, она бы и сохранилась, но мы так долго вынужденно подавляли в себе жажду материнской любви, что она полностью исчезла.

Мы обе хотели маму и снова и снова тянулись к матери в надежде, что от нее перепадет хоть крупица внимания и ласки. Нас осчастливила бы самая малость, но максимум, на что она была способна, – потрепать по голове, как щенка, от которого хочется побыстрее отвязаться, чтобы не приставал. Я не смогла бы сосчитать, сколько раз тянула к ней руки, чтобы она подняла меня или обняла, но мать лишь отмахивалась от меня, как от мухи, случайно успевшей залететь в открытую дверь.

Иногда, возвращаясь домой после долгого отсутствия, она приходила проверить, как у нас дела. Когда мать наклонялась над нашей кроваткой, мы плакали и пытались уцепиться за нее, а она шлепала нас по рукам и кричала, чтобы лежали смирно, – так мы отучились тянуться к ней. Если мы клянчили или пытались забраться к ней на колени, она хватала нас за руки и швыряла обратно в кроватку, как кукол. Со временем мы приучились молчать и лежать смирно, когда она появлялась в дверях, как бы отчаянно нам ни хотелось ласки. Не знаю, когда это произошло, в каком возрасте мы перестали искать