Страшные сказки. Выпуск 3 - Иван Борисович Кустовинов

А затем лоно Тэкера разверзлось и поглотило подлеца, и после Тэкера родила его, как всякая мать рожает ребёнка в свой час – с болью для обоих, с общим криком и последом. И поглотила вновь, и вновь родила… и снова, и снова, и снова. И рождался Сабуро в ту жуткую ночь мириады раз, и кричал в ужасе, и раз за разом мёртвые околоплодные воды наполняли его нутро, а возлюбленная и мать его кричала в агонии и экстазе.

И никто в деревне ничего не слышал в ту ночь. А утром, когда сельчане, удивившись, что Сабуро нет в поле, пришли к нему в дом, то не нашли ни его самого, ни статуи, а только лишь здоровенный валун посреди комнаты. Был тот валун на ощупь тёплым, словно человеческая плоть, а когда его касались, издавал стоны сладострастия и ужаса. Напуганные селяне послали за священником, и тот, совершив необходимые ритуалы, прикрепил к валуну охранные и запретительные печати и велел как можно скорее выволочь камень из деревни подальше.

* * *

Тут мой спутник Дзёте сказал, что на этом история заканчивается. Признаюсь, она произвела на меня немалое впечатление, гораздо большее, чем я мог предположить. Мы молча сидели у костра, никому из нас не хотелось говорить. Вглядываясь в ночную тьму, я, признаться, боялся увидеть там то, чего простым смертным видеть не следует, и всё же неотрывно таращился в жадную черноту, лишь немного отступающую перед светом костра.

Священник прочёл молитву, и мы отправились спать. Мне не спалось тогда. Поэтому, когда днём мой спутник заявил, что сейчас мы будем проходить как раз мимо того самого валуна из легенды, я, усталый и сонный, подумал было, что он шутит. Но Дзёте был серьёзен и собран. И действительно, немного погодя я увидел его. Камень стоял чуть справа от дороги, огромный, зловещий, мрачный, торжественный. Сам того не замечая, я сбавил шаг и уставился на жуткий валун. Он завораживал, притягивал взгляд помимо моей воли. Пожалуй, самым отвратительным в нём было то, что он мало походил на камень – скорее на огромный кусок сырой плоти, цветом как запёкшаяся кровь. Вид его вызывал тошноту и отвращение и в то же время завораживал. Разум мой наполнился мыслями об агонии и экстазе. Неизвестно, что бы я сделал в следующий миг, но тут мой спутник тронул меня за плечо, торопя идти дальше. Я очнулся словно от какого-то наваждения. Стараясь не смотреть на отвратительный валун, я ускорил шаг. Проходя мимо зловещего камня, мой спутник сделал отводящий знак рукой и что-то проговорил. И в этот момент… можешь мне не верить, драгоценный мой читатель, но в этот момент, который я запомню на всю оставшуюся жизнь, я отчётливо услышал человеческий стон.

Роман Морозов

Красноярск

Куколка

Она лежала на спине. Светлые глаза не двигались, зрачки-точки словно следы от иголки. Он видел своё отражение на высыхающей конъюнктиве, искажённое, как ему показалось. Мелкие капли пота падали с узкого подбородка на хлопок, такой мягкий, мягкий. Он мог нюхать их одежду часами: чистота пахла съедобным, сладким, вроде зефира, но не приторным – таким, что можно есть бесконечно. Как облака. Он улыбнулся. Затасканная же метафора. Но их и вправду хотелось съесть. Грязный стол поскрипывал.

Волосы бело-золотистые, тонкие и нежные, пахли ванилью. Он вдыхал ртом, глубоко. Но это, увы, долго нюхать не выйдет: примешивается страх, сочащийся потом из скальпа, и железо крови, стекающей по уголкам рта, и запахи извне, напоминающие… обо всём. Мерзкая вонь. Он вцепился длинными пальцами в небольшой череп, приподнимая её, и уткнулся лицом в мягкие, недавно стриженные волосы, вдыхая глубоко, вдыхая что есть сил и ускоряясь. Тонкий стон пронёсся меж сырых стен. Со стола покатился покусанный карандаш.

Смыв кровь и немного отдохнув, он вернулся к столу, который вообще-то служил рабочим местом – для прочего была и койка, и отцовский диван, и раскладное кресло. Включил большую настольную лампу, пододвинул удобное офисное кресло и с довольным видом принялся за дело. Сперва вытер четырнадцатой промежность туалетной бумагой, влажными салфетками и снова бумагой, насухо, затем переложил поудобней и стал снимать одежду.

Аккуратные чёрные туфли тридцать шестого размера, белые носочки с мелкими чёрными звёздочками, тёмные колготки с затяжкой на левом бедре (наверняка зацепилась за стул). Сердце колотилось чаще, дыханье делалось тяжёлым. Он не спешил, снимал всё осторожно, словно боясь повредить фарфоровый шедевр. Чёрная юбочка чуть выше колена, белые трусики, тонкая синяя жилетка на четырёх пуговицах, белая приталенная рубашка, белый же лифчик-нулёвка.

Освободив тело, он отстранился, отъехал от стола и с раскрытым ртом запрокинул голову. Глубокий вдох. Сырой воздух нырнул в горло, выгоняя жар, пополз в лёгкие. Он закрыл глаза, но запах не пропал, нет, только усилился. Будто зефир вынули из упаковки. Он подъехал к столу, не чувствуя, как улыбается, и продолжил. Два серебряных кольца, оба на среднем пальце левой руки, подвеска в виде половины сердечка и простые серёжки-гвоздики. Что-то из этого он оставит на память, но большую часть сожжёт в толстостенной бочке на триста литров. Иногда его видели за этим занятием, но стоит вытянуть руки над огнём и приветливо помахать – и подозрений как не бывало. Главное, чтобы не видели, что там горит.

Из верхнего ящика стола достал рулетку и измерил длину четырнадцатой: ровно сто семьдесят два сантиметра. Многовато. С задумчивым видом отодвинулся и скрестил руки на груди. Средняя длина его девушек составляла сто шестьдесят сантиметров. Конечно, попадались длиннее, значительно длиннее, и обычно лишнее он убирал…Просто четырнадцатую так не хотелось укорачивать. Он окинул взглядом молочного цвета тело с еле заметным загаром на лице и руках, с тонкими бледно-розовыми губами и нежными щёчками, с тонкими пальчиками и совершенно идеальными ногами и, крепко сжав губы – насколько это было возможно, – покачал головой. Нет, только не эту.

Значит, будет небольшая асимметрия. Нарушение. Не то чтобы он любил следовать правилам (хоть на деле любил), но асимметрия означала ненормальность. Всё живое стремится к зеркальности, отражая самое себя, и нутро, и внешность, а потому нарушение этого принципа – знак девиации. Уродства, как говаривал папаша. Он не хотел такого, больше не хотел. Только не в своём творении.

Но четырнадцатая была так хороша. Совершенно симметричная, без единого отклонения. Венец.