Пантеон оборотней. Приключения Руднева - Евгения Якушина

– Для меня большая честь быть представленным вам, фрау Киршнер, – с поклоном сказал Белецкий.

– Называйте меня Кларой, – кокетливо попросила хозяйка дома.

Белецкий снова учтиво поклонился, а Киршнер тем временем принялся представлять ему остальных гостей.

– Герр Шлоссер, владеет тремя аптеками и патентами на несколько косметических средств.

– Совершенно чудесных, – игриво вставила Клара и отправила меланхоличному, дородному, лысому как коленка фармацевту воздушный поцелуй.

– Герр Биккель, – продолжал церемонию знакомства хозяин дома и указал на молодящегося шестидесятилетнего савраса с пышными гусарскими усами и пропитым взглядом. – Тоже весьма обожаемый моей женой, поскольку его коммерция – дамские европейские штучки: чулки, бельё, шляпки и прочие приятные нашим красавицам мелочи.

Фрау Киршнер зааплодировала Биккелю с экспрессией шестнадцатилетней институтки.

– Господин Войцех Бержинский, – представил следующего гостя герр Киршнер. – У пана Бержинского интерес по ювелирной части здесь, у нас, и в Варшаве.

Поляк удостоился со стороны Клары нежной материнской улыбки. Он и впрямь по годам годился ей в сыновья. Это был нервозного вида молодой человек, болезненно худой, сутулый, с бледным капризным лицом.

Наконец Киршнер повернулся к последнему из своих гостей: мощному сорокалетнему мужчине со степенным взглядом и окладистой бородой, на его шёлковом жилете красовалась золотая цепочка такой толщины, что ещё немного, и она вполне бы сгодилась для того, чтобы сажать на неё Нерона.

– Ну, и достойный представитель московского купечества Паисий Спиридонович Лукашин. Антиквар с именем.

– Премного наслышан, – почтительно вставил Белецкий.

На самом деле он слышал, вернее читал, про всех, присутствующих в этой уютной гостиной, за исключением её хозяйки.

Аптекарь Шлоссер торговал необандероленными наркотиками, а его патентованные снадобья распивали в подпольных кабаках и притонах заместо водки.

Биккель и впрямь возил из Европы дамские товары, правда, в большей степени контрабандные, а ещё вёз оттуда же пустые бутылки из-под французского коньяка, в которые потом здесь, в России, разливали сивушный спирт, подкрашенный чаем и подавали в уже более фешенебельных заведениях, нежели одеколоны его коллеги.

Бержинский был на побегушках у самого хозяина дома, который являлся одним из первейших в Москве скупщиков краденных ценностей, и помогал Киршнеру вывозить видные украшения в Варшаву, где их разбирали, переделывали и перепродавали обратно в Россию. Редкие же книги, антиквариат и картины Киршнеру помогал сбывать Паисий Спиридонович.

– А я так вот о вас не слыхивал, – вроде как незлобиво, но с оттенком недоверия пробасил Лукашин и вопросительно воззрился на Белецкого, давая понять, что ждёт объяснения тому невероятному факту, что в Первопрестольной объявился неизвестный ему торговец букинистическими редкостями.

– Меня учили, что скромность – главная добродетель, – тонко улыбнулся в ответ Белецкий.

Паисий Спиридонович хмыкнул.

– Чрезмерное усердствование в добродетели есть смертный грех гордыни, – нравоучительно заявил он.

Белецкий согласно кивнул.

– Полностью с вами согласен, господин Лукашин. Потому и имею желание расширить свою скромную деятельность через знакомство с вами.

– Вас интересует продажа или покупка? – деловито спросил антиквар.

– Преимущественно продажа.

– Откуда берёте товар?

– Из частной коллекции.

Тут в разговор вмешался Судейкин, уже во всю налегавший на ликёр и закуски.

– Не темните, Фридрих Карлович, – буркнул он с набитым ртом. – Тут все свои.

Белецкий замялся, и тогда инициативу перехватил хозяин дома.

– Мы уважаем чужие тайны, герр Белецкий, но ещё более ценим доверие и искренность, – произнёс он с такой интонацией, что в конце фразы отчётливо слышалось недосказанное: «Мы ждём вашего рассказа».

Мужчины требовательно воззрились на новичка, но милая Клара пришла Белецкому на помощь.

– Ах, господа! Разве можно устраивать человеку допрос с порога?.. Присаживайтесь, дорогой Фридрих! Вы же позволите называть вас Фридрихом?.. Хотите ликёра или чашечку кофе? Садитесь-садитесь! Я поухаживаю за вами!.. Попробуйте штрудель! Это рецепт моей бабушки… – защебетала и засуетилась фрау Киршнер.

Белецкий воспользовался предложением и сел, сказав, что предпочтёт кофе и будет рад оценить бабушкин рецепт. Едва в его руке появилась тарелка, перед ним уселся благородный Нерон, враз позабывший и свой аристократизм, и инцидент в прихожей. Пёс уставился на гостя просящим заискивающим взглядом и, не получив отпора, положил свою огромную брылястую морду новому знакомцу на колени. Перспектива быть обслюнявленным Белецкого не радовала, но прогонять зверюгу он не стал, внезапно поняв, что Нейрон – единственный, кто из находящихся в этой комнате вызывал в нём симпатию.

– Я являюсь хранителем частной библиотеки, – начал рассказывать он. – В ней много редких и дорогих изданий, собранных покойным отцом моего работодателя. Нынешний хозяин к книгам абсолютно равнодушен и не знает им цену. Вздумай прислуга растапливать раритетами печь, он бы и глазом не моргнул. Я счёл такое положение вещей неприемлемым и решил его исправить, найдя для букинистических жемчужин достойных и понимающих владельцев.

– И как зовут нерадивого владельца библиотеки? – пропыхтел толстяк-фармацевт.

– Имени я называть не стану, – с надменным упрямством заявил Белецкий. – Это не добавит и не убавит ценности моему предложению. А если уж вам так интересно, вы сможете удовлетворить своё любопытство при минимальных усилиях.

– Если дело ваше и так шло, зачем вы обратились к нам? – спросил Паисий Спиридонович. – Торговали бы себе помаленьку, скопили бы на достойную старость.

– Я так и планировал, если бы не война, – произнося эти слова, Белецкий болезненно поморщился и как бы непроизвольно коснулся повязки на запястье. – После того, как меня покусала русская свинья, я решил, что, пожалуй, хочу стареть где-нибудь за океаном. Например, в Мельбурне, где один из моих родственников совсем неплохо устроился при торговом порте.

– Тогда же вы заделались на русский лад Белецким? – с нарочитым призрением в голосе поинтересовался пан Бержинский и бросил брезгливый взгляд в сторону Ануфрия Ануфриевича.

– Нет, – невозмутимо ответил смотритель частной библиотеки. – Белецким я родился. Мой отец приехал в Россию служить по географическому ведомству и решил остаться, когда женился на моей матери. Она была русской. Тогда-то он и взял себе русскую фамилию.

– То есть, здесь у вас нет немецких родственников? – поинтересовался бравый герр Биккель, который после Нерона и фрау Киршнер казался наиболее расположенным к новичку.

– Есть, – возразил Белецкий. – В Вольском уезде живёт моя двоюродная тётка и ещё кое-кто из более дальней родни.

Белецкий назвал три фамилии, о которых они договорились с Терентьевым. Одна из них мельком упоминалась в статьях о заговоре профессора Вер-Вольфа.

Перечень этот не вызвал у слушателей никакой реакции.

– Что ж, герр Белецкий, биография нам ваша понятна, – заявил хозяин дома, давая понять, что первый допрос окончен, а после кивнул на холщовую сумку, которую Белецкий всё это время держал при себе. – Я так понимаю, вы принесли с собой