Другие миры кроме этого - Стивен Кинг

— Его зовут Дестри.

— Да какая разница. Он его, конечно, переварил вусмерть, но мне все равно зашло. Кофе — штука редкая. У Янгблада он иногда водится, но чаще нет. Откуда он вообще берется в этом мире, ты не в курсе?

Джек лишь покачал головой. О Срединном Мире — или Долинах — он знал не так уж много, за исключением того, что здесь правила бал сила, которую он мог назвать просто-напросто магией, да повсюду высились разлагающиеся останки технологически развитой расы мужчин и женщин, которые то ли родом отсюда, то ли явились из какого-то другого мира, а потом испарились. Пшик — и нету. Так что происхождение кофейных зерен было наименьшей из здешних тайн.

— Пэй, а как ты сам-то сюда попал?

— Да ты и сам знаешь. Этот старый лысый хрен меня похитил. Точно так же, как Мэри и всех остальных.

— Давай со всеми подробностями, если можно.

— Зачем это? С чего такой интерес? Ты-то можешь свалить обратно в любой момент, когда тебе вздумается. — В голосе Пэя явственно проступили горькие нотки.

— Ладно, проехали. Ночь долгая, а сна у меня ни в одном глазу.

Тварь в темноте бесплодных земель закричала снова — темноту разодрал звук бесчеловечного, исполненного боли хохота.

Пэй тяжело вздохнул:

— Слыхал про заведение «Дэнджерфилд»? Комедийный клуб в Нью-Йорке.

— Да. Кажется, в газетах писали, что он закрылся.

— Да ну? Не велика потеря, гадюшник был еще тот. Короче, я выступал там как-то вечером летом семьдесят шестого. Мое имя шло третьим на афише. Первым шел Карлин[11], тут без обид, заслуженно, но поставить Пола Линда вторым? Да вы, блядь, шутите.

Джек почувствовал, как Пэй ловит свой привычный настрой — тот самый, с которым выступал перед Янгбладом или на сцене в прежние времена.

— С меня семь потов сошло, потому что на дворе стоял июль, а кондиционер в этом клоповнике приказал долго жить. И все равно я заставил публику кататься по полу. Выдал свой номер про Парусный флот. Хочешь послушать?

— Нет.

— Думаешь, я обиделся на твой отказ? Ни капли. Ты бы все равно не заржал, юмор ведь быстро стареет. Он либо бьет на злобу дня, либо звучит фальшиво, понимаешь, о чем я?

— Понимаю.

— Ну так вот, я зажег толпу по полной, даже старые заезженные хохмы заходили на ура. Про то, что чайки летают над морем, потому что летай они над сушей, стали бы сушками — даже этот бред сработал, может, как раз потому, что он настолько тупой. Из серии «почему слоны серые?».

— Чтобы их не путали с маком на сушках, — подсказал Джек.

— Во-во, точно, ты тоже слышал, да кто ж не слышал, детская шутка, но когда публика уже разогрета — любой чих заходит как откровение. Начинается форменное безумие. Толпа беснуется, все в экстазе, кроме одного типа, сидевшего в самом центре зала в полном одиночестве. Черный костюм, галстук-шнурок и башка лысая, как бильярдный шар.

— Эйден.

— Он самый. Эйден, мать его, Хестин. И чем упорнее он сидел с каменной рожей, тем сильнее он меня выбешивал, потому что все остальные вокруг уже кишки надорвали от смеха. Сечешь тему?

— Это выбило тебя из колеи.

— Еще как. Словно кусок дерьма в чаше с пуншем или муха в тарелке супа.

— Ложка дегтя в бочке меда, — перевел Джек.

— Вот-вот. Короче, я тогда обретался в одном меблированном клоповнике на Двадцать третьей улице, в отеле «Челси»…

— Это там, где умерла подружка Сида Вишеса[12], — вставил Джек.

— Чего? Кто?

— Не бери в голову, это случилось уже после твоего «когда».

— А?

— Позже это было. Продолжай.

— Я мог бы уехать в Чикаго, меня звали в труппу «Вторая столица», но я остался в Нью-Йорке. Думал, после такого убойного выступления в «Дэнджерфилд» меня точно позовут на «Вечернее шоу». Но этот гребаный Джонни Карсон — такой редкостный утырок…

— Хорош, — оборвал его Джек. — Он умер уже сто лет назад.

— Вот и ладно. Я бы вернулся туда только ради того, чтобы поссать на его могилу. — Пэй замолчал. Одна из лошадей тихонько всхрапнула. Внезапный порыв ветерка расшевелил искры костра, заставив его на пару секунд ярко вспыхнуть, прежде чем снова затухнуть. — Да ладно, на самом деле я так не думаю. Джонни помог куче молодых комиков. Но не мне. Короче, я выпил немного, отпраздновал свой триумф в «Дэнджерфилд» — ну, может, шотов восемь-десять, — и проснулся на следующий день около полудня. Выхожу на улицу, а этот лысый хрен уже караулит меня. Тот же темный костюм, тот же галстук-шнурок. Говорит: «Здравствуйте, мистер Орвилл», а я-то подумал, он сейчас автограф попросит или вроде того. Вместо этого он тычет в меня пистолетом и берет под руку. Тебе когда-нибудь доводилось ощущать его хватку?

— Нет.

— Считай, что тебе повезло. Как стальной капкан. Ствол упирается мне в бок, и он говорит: «Шагай. Если вякнешь хоть слово или пикнешь, я спущу курок и разнесу твое сердце к чертям. Ты не единственный шут в этом городе». Ну, я и спрашиваю: «Куда шагать-то?» А он мне: «В Центральный парк». Я говорю: «Ты серьезно? Туда же три мили пилить!» А он: «Одна целая и девять десятых. Так что шагай или сдохни. Кое-кто хочет тебя видеть. Кое-кто, кому охота посмеяться. Ты ведь умеешь смешить людей».

Пэй повернулся к Джеку. На его лице играла улыбка. Самая грустная улыбка, какую Джек Сойер видел в своей жизни.

— Блин, как же я жалею, что не провалился тогда в «Дэнджерфилд». Облажайся я — и не сидел бы сейчас у костра посреди какого-то безумного мира и не тащился бы в место, где водятся гребаные упыри. Мы дотопали до Центрального парка, и когда мы пришли, у меня полностью прошло похмелье. Джек, скажу я тебе, ничто так не лечит похмелье, как дуло пистолета, упертое в ребра в паре дюймов от сердца. Куда круче любого порошка от головной боли. Короче, пришли мы в Центральный парк. Яркий летний день. Детишки играют, уличные музыканты лабают, травка зеленая, фонтанчик какой-то брызжет. Я до сих пор цепляюсь за эти воспоминания, чувак. В Дези, конечно, неплохо, но это ни разу не Центральный парк.

— Ничто с ним не сравнится.

— Обошли мы это маленькое здание, где кукольные представления показывают…

— Театр марионеток.

— Во-во, он самый. Маленькое такое шале, будто из сказки братьев Грим. Заходим сзади, и тут я вижу такое марево, словно теплый воздух над печью для сжигания мусора, понимаешь?