Прилив - Кодзи Судзуки

Когда наступает момент смерти, сердце наполняется радостью и счастьем, серьёзная атмосфера заполняет всё пространство. Через некоторое время в воздухе начинают звучать шумы, парящая душа замечает своё тело с высоты. Как бы то ни было, душа всегда наблюдает сверху, как будто осматривает потрясающий пейзаж со сторожевой башни. Зрение и слух становятся чрезвычайно острыми — можно видеть, как окружающие люди двигаются вокруг умирающего тела, а также слышать их разговоры.

Вскоре сверху начинает падать призматическое свечение, сопровождаемое чудесной музыкой, не похожей на земную, которая нежно успокаивает душу умершего. На другой стороне реки находится своего рода райское пастбище, которое постоянно манит тебя. Дальнейшее зависит от того, согласен ли человек поддаться искушению и перейти через реку. Это граница между жизнью и смертью...

Практически в каждой из описанных картин в книгах подразумевалось, что тёмная сторона смерти будет сметена без следа, и всё вокруг наполнится приятной атмосферой. Освобождённая от телесных оков душа воспарит в высь, воспевая о своей свободе.

Однако ситуация, в которой оказался Кашивада, была совершенно противоположной — она походила на ад.

Если в книгах точно описывались ощущения смерти, то состояние Кашивады было явно далёким от нее.

Его как будто сбросили на дно колодца, при этом единственный выход завалили бетонной плитой. Вне зависимости от того, сколько он вспомнил тот момент, его постоянно охватывало чувство отчаяния, от которого не было спасения, и от которого веяло неотвратимой безнадёжностью.

Чем больше он умолял о свете, тем тоньше становился свет. Чем больше он цеплялся за него кончиками своих пальцев, тем дальше отступала шёлковая нить, спускаемая с неба.

И затем наступила полная тьма...

Это была совершенно иного порядка реальность, нежели мир, который виделся, если просто закрыть глаза; даже так уши всё ещё могли воспринимать окружающие звуки. Подойдя к морю, можно было наслаждаться звуками волн и легкого ветра; попробовав морскую воду языком, можно было почувствовать её солёность; поставив ноги в грязь, можно было ощутить характерное сопротивление и прохладу жидкости. Можно было вдыхать аромат приливов, а поглаживая гениталии, можно было получить удовольствие.

Однако Кашивада утратил все пять чувств. Осталась только способность думать. Он становился чистым духом.

Если смерть — это момент, когда душа вылетает из тела, то душе Кашивады осталась только способность размышлять, будучи запертой в клетке плоти. Как можно точно описать это?

«Самосвязывание души».

Одна только мысль о том, что это продлится вечность, сводила Кашиваду с ума. Если бы он действительно потерял рассудок, это было бы ещё полбеды. Но именно потому, что он сохранял полное сознание, не было боли, не говоря уже о болезни. Ему хотелось заплакать, но слёзы не текли из глаз, так как их не было; ему хотелось закричать, но голос замирал из-за отсутствия голосовых связок.

Было бы лучше, если бы его съедали змеи или жабы в земле, или если бы его подвергал пыткам сам царь подземного мира — Аид. По крайней мере, там был бы хоть какой-то смысл. А здесь только тесно, узко, сыро и невозможно пошевелиться.

«Почему всё так произошло?»

После того как Кашивада исключил простой ответ — «смерть», первой мыслью было предположение о том, что он мог заразиться вирусом летаргического энцефалита от Харуны. Однако, хорошенько поразмыслив, он понял, что этот ответ был не слишком убедителен.

Особенностью вирусов является то, что они не выбирают определённые объекты, а атакуют множество случайных жертв одновременно. Состояние Кашивады явно говорило о том, что, скорее всего, возникло определённое состояние, при котором он выполнил определённые условия.

Было ли это обрушение пещеры Эн-но Гёдзя или последующее посещение коттеджа «Вилла «Бревенчатая хижина» В-4 на территории «Тихоокеанского курорта Южного Хаконе» — эти события можно было также рассматривать как предпосылки. Также следовало учитывать то, что этот вопрос связан с его личным опытом и воспоминаниями.

Это не вирусная инфекция — кто-то намеренно нацелился на него.

«Но кто же это сделал?»

Кашивада вспомнил, что перед тем, как упасть в больнице и потерять сознание, он успел уловить на поверхности своего сознания женский голос:

— Теперь твоя очередь.

Если бы эти слова несли определённый смысл, то скорее всего, это была месть кого-то. Кашиваде не приходило в голову, кому он мог перейти дорогу, но, возможно, он не мог вспомнить об этом.

С древних времён только женщины могли вести переговоры с небесами и превращать обиды в конкретные действия.

Если подумать о ком-то, кто мог быть обижен на него, на ум приходил только один человек. Чем больше он думал об её лице, тем больше усиливались его подозрения.

«Садако, почему ты затаила на меня обиду?»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ: ДВУГЛАВЫЙ ЗМЕЙ Глава 3

Встав перед входом в дом, Кавагути полез в карман куртки за ключами, но не нашёл их. Слегка подпрыгнув на месте, он услышал приглушённый металлический звон в рюкзаке, и совершенно естественно вспомнил сцену, когда впервые пришёл в этот дом.

Три года назад, когда лето подходило к концу, он подумал, что не может оставаться безымянным, поэтому отправился в знаменитое живописное место для самоубийств «Море деревьев» в Аокихаре[1], чтобы найти подходящий для себя семейный реестр. Хозяин жил в домике с двумя комнатами по шесть татами, санузлом и крохотным кухонным уголком. Он располагался в жилом комплексе в пригороде, недалеко от моря.

Хотя Кавагути не был придирчив в выборе жилища и не был нацелен на какой-то конкретный дом, впечатление от дома сложилось намного хуже, чем можно было предположить при первоначальном его осмотре. Судя по оставленным бывшим его владельцем вещам, достаточно было просто встать на пороге, и желание тут жить стразу улетучивалось.

Во входную деревянную дверь было вставлено матовое стекло, которое выглядело настолько хилым, что, казалось, неспособно выдержать даже дуновение ветра, что уж говорить о проникновении посторонних. Эта дверь заставляла сомневаться, стоит ли её называть дверью. Отступив на шаг назад и осмотрев общий вид, Кавагути обнаружил, что деревянная рама, в которую она вставлена, слегка деформирована. Между рамой и дверным полотном был косой узкий зазор, через который смутно просматривался цементный пол комнаты.

Рядом со входной дверью висела полусгнившая деревянная табличка с выгравированными на ней именем: «Тору Кавагути».

По другую сторону был почтовый ящик. Листовки и квитанции о неоплаченных счетах, которые невозможно было опустить внутрь, давно промокли от дождя и выглядели довольно давними. Когда Кавагути впервые вошёл в этот домик и попытался включить свет, стало очевидно, что лампочки давным-давно разбиты.

Говорили,