Прачечная потусторонних услуг - Владимир Ахматов

Врач не суетился. Не испугался её лица. Проверил пульс, что-то записал, сделал укол. Два рослых медбрата погрузили маму на носилки и вынесли из квартиры головой вперед.

— Я поеду с вами! — плакал Вадим. — Это моя мама!

— Не получится, приезжай сам, — сухо ответил врач, привыкший к чужим слезам. Дал бумагу. — Вот адрес неотложки.

— Вы ей поможете? Пообещайте!

— Сделаем всё возможное, — ответила удаляющаяся спина.

— Вы ОБЯЗАНЫ!

Крик эхом раскатился по пустой лестничной клетке. Дверь закрылась.

У Вадима началась истерика. Вадим рыдал, сидя на полу в разгромленной кухне. Разум твердил ему: слезами не поможешь, но он ничего не мог с собой поделать.

В минуты горя в голову лезут странные мысли. Вот и ему вдруг показалось, что мама, вернувшись, расстроится из-за беспорядка. Шмыгая носом, наполнил ведро водой, принялся драить пол, стены, собирать осколки.

Вода в ведре стала красной.

Целое ведро маминой крови.

Снова накатило. Так не пойдёт. Засунул голову под ледяную струю из крана — чуть отлегло. Напился холодной воды. Но когда вытирался, почувствовал от полотенца знакомый аромат ландышей — её запах. Опять зарыдал. В итоге помогли только таблетки — те самые бета-блокаторы, которые ему прописали. Нашёл отцовские сигареты — папа курил, когда выпивал, то есть часто. Вышел на балкон. Затянулся — с непривычки закружилась голова, но вместе с дымом пришло нет не облегчение, какое-то онемение чувств что ли.

Быстро оделся, собрал мамины вещи в пакет — пригодятся, если оставят на ночь в больнице. Вспомнил про деньги. В шкафу лежала бабушкина шкатулка — родители всегда хранили наличные в ней. Хотя бы это не изменилось за пять лет. Взял несколько купюр.

До неотложки добрался ближе к десяти. И почему скорая вечно увозит пациентов не в ближайшую больницу, а обязательно в соседний район? На город наступал поздний вечер — это особенно чувствовалось в длинной тенистой аллее, по которой нужно пройти от остановки. Дневной жар отступил, лёгкий ветерок теребил лёгкую рубашку, а на душе тяжело как никогда. Мимо шагали парочки: смеялись, целовались. Детишки на самокатах мимо. У всех всё было хорошо. Вечер шептал: «Жизнь прекрасна!» — да только не ему.

Вадим снова не вписался в идеальную картинку мира. Миру нет дела до его беды.

Протерев глаза, вошёл в приёмную. На скамейках коротали время бомжи, пьяная тетка храпела прямо на полу, от неё тянуло перегаром и мочой. Какой-то гопник в спортивках прижимал к плечу окровавленную тряпку. За стойкой регистратуры — ни души. Вадим знал по опыту: ждать внимания в больнице — всё равно что ждать у моря погоды. Не раздумывая, шагнул за дверь с табличкой «Реанимация».

— Молодой человек, вы куда? — окликнула его дородная женщина в халате, с виду — уборщица.

— Мою маму сюда привезли. Хочу знать, что с ней.

— Так ждите в приёмной!

— Я уже час жду!

Его ложь так сильно похожая на правду, подействовала. Женщина смягчилась, пообещала найти лечащего врача Ирины Крымовой и растворилась в больничных лабиринтах.

Вадим прождал двадцать минут, дважды сбегав на перекур, предварительно договорившись с гопником, чтобы тот блюдел.

Из реанимации вышла высокая и тусклая, будто бы обескровленная женщина с тонкими поджатыми губами. Он сразу понял — это к нему.

— Вадим Крымов?

— Я.

— Я лечила вашу маму, — она сделала паузу.

И он всё понял.

То, о чём нельзя даже думать, в отношении родителей. То, что он отчаянно гнал от себя все последние часы. То, что не укладывалось в голове.

Произошло.

Вадим отступил на шаг.

— Лечили?

— Ваша мама поступила в состоянии клинической смерти. Остановка сердца произошла ещё в машине. Мы боролись за неё, но…

— Она умерла.

Он больше не слышал врача, не видел ничего, забыл обо всём. Перед глазами стояла фотография мамы — её любимая: где ей всего двадцать пять, где она в Крыму с подружкой, ещё не знает, что Крым станет её фамилией, ещё не знает его отца и его. Фотография медленно таяла в пустоте. Мамы не стало.

Перед лицом замаячила бумажная салфетка.

— Что?

— Я говорю, у вас кровь пошла носом, — сказала врач.

— А это… Бывает, — он взял салфетку, утерся, развернулся к выходу.

— Постойте, куда вы? Необходимо подписать документы!

— Конечно, как скажете… Я всё подпишу… всё подпишу… конечно… как скажете…

Он брел по почти тёмной аллее, беззвучно шевеля губами. Не отдавая себе отчёта, опустился на скамейку. К нему подбежала лохматая собака, обнюхала ногу и убежала. Всё, что окружало, осталось где-то далеко — в другой жизни, в другом времени.

Ему стало физически плохо.

Слёзы помогают пережить горе, но некоторые особенные сорта горя и слезам не подвластны. Да и слёз не было. Мыслей не было. Мамы не было тоже. Где-то глубоко внутри ныла неосознанная ещё до конца боль от утраты. Как же так? Мама — вечный человек! Она может заболеть, постареть, уехать на неделю, но она не может исчезнуть навсегда. Это невозможно. Смерть и мама — понятия несовместимые. Он мог бы привести миллион причин, почему мамы не умирают, но вся логика рушилась в прах перед чудовищной, стопудовой действительностью. И справкой в кармане — «Отнесите в паспортный стол».

— Во, ты где! Еле нашёл. Держи пивасик — тебе нужнее…

Перед Вадимом стоял тот самый раненный гопник из неотложки, протягивая тёмную бутылку «Девятки».

— Благодарю, — выдавил Вадим.

Вообще-то хотел сказать «спасибо», но гопник мог не понять. Они не любят это слово — на зоне за спасибо «имеют красиво». Вот и ляпнул «благодарю». Какого чёрта он вообще об этом думает, когда мамы нет?

Гопник присел рядом.

— Братан, я спалил ваш базар с врачихой. Блин. Хреново тебе…

— …

— Хорошая мамка была?

— Да.

— В натуре бескозырка… У меня тоже недавно мамка померла, да я не особо жалею — она меня в детстве за ящик водки продала… Прикидываешь?

— …

— Ну, ты, короче, крепись. Всё проходит, и это пройдёт. Я отваливаю… Не грузись!

Гопник исчез, предварительно стрельнув сигарету.

Странно, но Вадиму отчего-то стало чуть легче. То ли от креплёного пива, то ли от корявого, но искреннего сочувствия. Кто знает… Именно в эту минуту он полностью осознал. Принял внутри невыносимую, чудовищную правду. Прочувствовал значение фразы от и до и, сделав глубокий