Демон из средней школы. Повесть первая - Фил Шрайбер

Гин открыла глаз.

— Проверил?

— Проверил.

— Каждое утро будешь?

— Пока не привыкну.

— К чему?

— К тому, что он теперь есть.

К вечеру второго дня показалась их гора. Котори различил сосны, крышу храма и синее пятно брезента.

Через город шли уже под вечер. Котори держал нож лезвием вверх, и звон разносился по всей улице. Женщина с коляской посмотрела на нож и перешла на другую сторону.

Котори остановился и достал ножны.

— Потерпи. Здесь люди.

Звон стих, когда он убрал лезвие. У будки полиции нарисованный полицейский отдавал честь. Котори прошёл мимо с танто в опущенной руке.

Мост сказал «стою». Котори сказал «а мы — домой». Вокзал светился, как всегда.

У игрового центра горела вывеска. Хаяси стоял в дверях с метлой. Котори показал ему нож в деревянных ножнах, не останавливаясь.

— Завтра приду! — крикнул он.

Хаяси поднял метлу.

Ведро было сухое.

Он заглянул в него первым делом, ещё с рюкзаком за спиной. Потом задрал голову: брезент лежал ровно, пятно на потолке не выросло.

— Отдыхай, — сказал он ведру.

Термос поставил на верхнюю ступеньку, на старое место, и обмёл вокруг: за неделю набралось хвои.

— Вернулся. И ты тоже.

К колоколу он приложил обе ладони. Внизу, в городе, звонили, и в бронзе под руками дрожало.

— Слышу. Отзывайся дальше.

Стражу без лапы поклонился.

— Я вернулся. Можете отдыхать.

Метла стояла у двери, как он её поставил. Он переставил её ближе к стражу — на всякий случай.

В ящике с амулетами, между «лёгкими родами» и «успехом в учёбе», было пусто. Котори закрыл крышку.

Гин поднялась до третьей ступеньки и легла мордой к воротам. На одну ниже, чем в мае.

Доску Котори вынес из зала на крыльцо, где ещё было светло. Канавка была на месте — процарапанная гвоздём за три вечера, под обломок. Он положил в неё танто в ножнах.

Танто не помещался: рукоять торчала за край, ножны качались на ребре канавки.

— Не помещаешься.

— У него теперь рукоять, — сказала Гин, не поднимая головы. — Куда ему в канавку.

Котори положил танто поперёк доски, рядом с чертой. Посмотрел на черту. На шесть коротких в стороне, за дни.

— Эти больше не нужны.

— А ту?

— Ту оставлю. Он всё равно сам не входил.

— А сегодня?

— Сегодня я его внёс. Это не считается.

— У тебя всё не считается.

— Кто сам пришёл, того и считаю.

Он вынул лезвие — на пробу, пока солнце ещё не село. Клинок запел ещё выше, и Гин съехала со ступеньки к стражу без лапы.

— Я только хотел проверить, поёт ли он здесь.

— Проверил?

— Поёт.

— Я слышу, что поёт. Убирай.

Он убрал. Гин вернулась на третью ступень не сразу. Повела носом в сторону доски и тут же отвернулась.

— А в ножнах тоже поёт?

— Нет. Я всю ночь держал, было тихо.

— Вот пусть в них и лежит.

Помолчала.

— Ты его по улице нёс.

— Я убрал.

— Когда люди уже увидели.

— Да. Одна женщина даже на другую сторону перешла.

Гин дёрнула ухом.

Он унёс доску в зал. На стене воин держал свой меч, изогнутый дугой. Котори поднял к нему ножны.

— Короче твоего. Зато целый.

Гин фыркнула.

Воин не ответил. Он никогда не отвечал.

Котори по привычке потянулся к рукояти, чтобы показать светлую полосу по кромке, но взглянул на дверь и оставил танто в ножнах.

Оставшееся сушёное мясо Котори отдал Гин. Она съела его на ступеньке, отвернувшись.

— Спокойной ночи, Гин-сенсей.

— Я не сплю.

— Тогда просто ночи.

Она снова фыркнула:

— Фыр-фыр!

К ночи небо расчистилось. Валун обещал месяц дождей, но с небом, видимо, не договорился.

Луна поднялась над городом почти круглая. Котори сидел на своём месте, спиной к алтарю, лицом к двери. Дверь оставил открытой. Из зала уходил дневной воздух, и вместо него поступал сосновый.

Лунный свет лёг длинной