Демон из средней школы. Повесть первая - Фил Шрайбер

Внизу не было ничего.

Была какая-то гора, были и другие горы, и вода — большая вода. Ни знакомого поля, ни дороги, ни ворот. Ночью в песне не светилось нигде — Котори посмотрел в дверь, на вокзал внизу, и снова на лезвие. Нигде. Камни везде молчали. Им нечего было помнить.

Шёл дождь. Из знакомого в песне был только дождь. И река — она говорила и тогда, без остановки, и тоже не с ним.

Знакомых ворот со стражами Котори нигде не увидел. Всё это было задолго до храмов, которые он знал.

Потом в песне наступила ночь, освещённая множеством огней. Они двигались по склонам. Земля дрожала от ударов, хотя молота рядом больше не было. Вдалеке что-то рушилось. Котори пытался услышать реку и не мог: её заглушал грохот.

Клинок переходил из рук в руки. Его передавали поспешно, рукоять перехватывали мокрыми пальцами. Мокрыми — со вкусом крови. Железо помнило. Кто-то кричал, и ему отвечали с разных сторон.

Война? Котори знал это слово. На стене его храма воины стояли среди копий, но роспись молчала. Здесь гремело со всех сторон, и ночь никак не кончалась.

Тот, кто держал меч, остановился. Впереди было светло.

Свет исходил от огромного существа. Под ним прогибалась земля; рядом с его ногой человек с мечом казался меньше Котори у руки кузнеца. Лица не было видно. Смотреть на него оказалось почти так же трудно, как тогда — светить в подземной кузне.

Бог.

Котори узнал это раньше, чем успел подобрать слово. Так же безошибочно железо знало жар. Перед ним был бог, и меч мог его убить.

Не просто ранить, не только заставить отступить. Оборвать его жизнь, как обрывались жизни у горна. Для этого и понадобилась та ковка, та кровь.

Руки на рукояти дрожали. Бог отступил.

Клинок поднялся, и свет на миг залил его целиком. Потом сталь во что-то вошла. Через ладони Котори прошёл толчок; он качнулся, едва не выпустив рукоять. Что-то огромное оседало, и свет гас вместе с ним. Снова стала видна ночь.

Дальше был провал.

Котори отвёл лицо, переждал и наклонился снова. Дошёл до того же места. Сталь входила, свет гас — и больше ничего. Ни лица упавшего, ни того, что осталось лежать на земле.

— Ты его убил? — спросил он.

Танто звенел.

Похоже, убил. Котори не мог узнать наверняка: железо помнило удар, но не помнило, поднялся ли после него тот, в кого оно вошло. Только страха перед этим клинком у бога было не меньше, чем у державшего его.

Котори посмотрел на короткое лезвие у себя в руках. После перековки оно стало меньше. Что осталось в нём от той силы, он не знал.

Каменные собаки у чужих ворот сказали: с этим не сюда. Он тогда решил, что они не разглядели обломок. Теперь вспомнил, как одна не открывала пасть, а у другой скрежетало внутри.

Нанами он обещал показать, если получится. Покажет в ножнах. И доставать рядом с ней не станет. Да и вообще — доставать его при других людях ли, аякаши ли, других ли существах надо только в крайних случаях.

Песня повела дальше.

Снова появились знакомая яма с углями, наковальня и огромные пальцы. Кузнец был ещё молод. Рука потянулась к клинку, но остановилась: остриё повернули к ней.

Котори замер.

Меч держал кто-то другой. Острие поднималось всё выше, к тому месту над горном, откуда он неделю назад слышал дыхание. Кузнец медленно отвёл ладонь. За чужими руками шевелились ещё чьи-то силуэты. Голос произнёс несколько слов — низко, отрывисто. Разобрать их Котори не смог.

Он снова подвёл лицо к стали. Снова увидел протянутую руку, поворот острия, отступившие пальцы.

Может быть, меч принесли обратно с приказом. Может быть, требовали выковать ещё один такой же. Котори слышал только голос, но не слова. Зато видел, как держали клинок. Так не отдают вещь мастеру.

Похоже, этим мечом угрожали тому, кто его выковал.

«Старый друг. Старый враг».

Тогда, в пещере, кузнец произнёс это спокойно. Котори теперь снова и снова видел чужие руки, разворачивающие меч остриём к создателю. Случилось это до погасшего света или после, он не мог понять: воспоминания проступали в том порядке, в каком удавалось их расслышать.

Он опустил танто чуть ниже.

— Ты и до него мог достать.

Котори помолчал.

— Ты опасный. Я только теперь понял, насколько.

Звон не изменился.

Дальше было много рук. Много битв. Много крови. А потом — плохие руки! Плохие, холодные руки не хотели владеть мечом. Они завернули его в плохую тряпку, стянули плохой верёвкой, которая не давала петь, и наложили плохие печати. Тут песня сбилась, и клинок несколько раз возмущённо дзинькнул. Что это была за тряпка, железо уже не помнило: она сгнила первой. Меч положили в землю, придавили чем-то тяжёлым. И ушли. И больше не приходили.

Наверху ходили. Потом перестали. Потом снова ходили — уже другие. И опять перестали. Наверху строили, ломали и снова строили. Потом загремело железо — тяжело, ровно, каждый день, туда и обратно.