Кейта: Дочь Леса. Книга 3 - Мария Эмви

Алтан медленно подошел к тому месту, где отчаянно сражался с магическими путами Бату. Толпа расступилась перед ним, образовав круг. Все молчали, ожидая слова вождя, его приговора. Талисман на груди степняка уже не горел, а лишь тускло светился, но путы, исходящие из земли, держали крепко. Бату совсем выбился из сил, и теперь лежал на земле, тяжело дыша и глядя в упор на подошедшего шамана снизу вверх. В этом взгляде читалось глухое отчаяние загнанного в угол зверя.

— Итак, Бату, сын Хулан-хана, — голос Алтана был спокоен, но в нем слышался холод вековых льдов. — Игра окончена. Твой хозяин бросил тебя, а ты попался в самую простую из ловушек.

— Ну так убей меня, — прохрипел Бату, отворачивая лицо. — Убей и покончим уже с этим.

— О, смерть — это слишком легкий выход, — так же спокойно ответил Алтан. — По закону нашего племени, любого, кто посягнет на священный сэргэ, на символ Великой Матери, ждет казнь, медленная и мучительная. Чтобы духи леса видели, что справедливость восторжествовала.

Впервые за все это время Бату почувствовал настоящий, животный страх. Он не боялся умереть в бою, но умереть вот так вот, в руках колдунов… Воин не стал молить о пощаде, они лишь еще сильнее стиснул зубы.

— Он не виноват!

Тонкий заплаканный голос заставил всех вздрогнуть. Вперед, расталкивая людей, выбежала Ирена. Она бросилась на колени перед Алтаном, цепляясь за полы его одежды.

— Не убивайте его, тойон, пожалуйста! Это я во всем виновата!

Алтан и все остальные в изумлении уставились на нее. Бату тоже приподнял голову, не веря своим ушам.

— О чем ты говоришь, дитя? — мягко, но строго спросил Алтан.

— Амулет! — рыдала девушка, ее хрупкое тело сотрясалось от всхлипов. — Это я его украла, для него! Но он не заставлял меня, Бату сказал, что тьма возвращается к нему, что ему снятся кошмары… Сказал, что только амулет, принадлежавший великому шаману, может защитить его дух, отогнать тени! Я просто хотела ему помочь! Думала, что спасаю его… как и должна делать любая целительница!

Слова Ирены, полные наивной, отчаянной искренности, звучали в ночной тишине, как приговор. Не ему, а ей. Бату смотрел на эту до невозможного глупую девчонку, которая сейчас, в этот последний момент, пыталась взвалить всю вину на себя, чтобы спасти его, своего мучителя и обманщика. И он не знал даже, что чувствовать. Презрение? Восхищение? Бату был в полном замешательстве.

Алтан на мгновение замер. Этого он не предвидел. Он думал, что Ирена, поняв, что ее обманули, будет первой, кто потребует крови степняка. А она его защищала. Верховный шаман был растерян, хоть и не выдавал этого внешне. Что же ему теперь делать? Казнить Бату означало бы наказать и ее, разбить ее юное доброе сердце. Отпустить же его означало бы проявить слабость, нарушить законы предков. Великий и мудрый вождь оказался в ловушке, не менее сложной, чем та, что он расставил для Бату. Он долго молчал, а затем медленно наклонился и поднял плачущую Ирену с колен.

— Твое сердце, дитя, чистое, как вода в горном роднике, — тихо произнес Алтан, чтобы слышала только она, — Но ты видишь добро там, где его нет, и это могло погубить нас всех.

Вождь отпустил ученицу целительницы и выпрямился, снова обращаясь ко всем. Его решение созрело, и оно было не таким, какого ждали.

— Казнить сына степного хана мы не можем, — громко объявил он. — Не теперь. Ирена, своей добротой, пусть и слепой, связала его судьбу с нашей.

По толпе пронесся недовольный гул.

— Но и простить его мы не можем! — продолжал Алтан, его голос снова стал жестким. — Он принес в наш дом зло и он должен искупить свою вину.

Верховный шаман посмотрел на Бату, который с недоумением и затаенной надеждой смотрел на него.

— Ты хотел стать воином Эрлика, хотел славы, добытой кровью. Что ж, я дам тебе шанс проявить свою доблесть.

Он повернулся к охотникам.

— Развяжите его.

Все ахнули.

— Тойон, вы…

— Развяжите, — спокойно приказал Алтан. — И отведите его обратно в лечебницу. Но поставьте у входа двух воинов, он все еще пленник.

Магические путы, подчиняясь воле, истаяли. Бату, потирая обожженные лодыжки, медленно поднялся на ноги, поддерживаемый двумя охотниками, с недоверием поглядывая на верховного шамана. Он не понимал, что происходит. Где казнь? Где пытки? Степной воин остановился и посмотрел на Алтана.

— Но почему? — прохрипел он. — Почему ты не убьешь меня?

Алтан подошел к нему.

— Потому что убить тебя сейчас, сын Хулан-хана, было бы слишком просто. Это было бы решением Эрлика, а не моим. Я не отвечаю на ненависть ненавистью, я отвечаю выбором.

— И каким таким выбором?

— Я дам тебе время подумать, — сказал Алтан, глядя ему прямо в глаза. — О том, кому ты на самом деле служишь. Тому, кто бросил тебя умирать в ловушке, как сломанную игрушку? Или тем, кто, несмотря на все зло, что ты им причинил, сохранил тебе жизнь?

Верховный шаман отступил на шаг.

— Война грядет, Бату, и война настоящая. Не война степи против леса, а война всех живых против самой тьмы. И в ней каждому придется выбрать свою сторону.

Его голос стал серьезнее.

— Когда наступит решающий момент, я приду к тебе и предложу встать в один ряд с нами. Сражаться на стороне шаманов. Не против твоего народа, а против Эрлика. Того, кто обманул нас всех.

Мир Бату переворачивался на глазах. Он ничего не понимал. Как этот старый колдун может ему доверять? После всего того, что он сотворил? Он же буквально только что покушался на их священный символ, пытался призвать их богиню, чтобы убить ее! Он едва не убил ранее его единственную любимую дочь! А теперь, вместо того чтобы просто, по справедливости, отсечь ему голову, он предлагает сотрудничество? Предлагает сражаться рядом с ними, с шаманами, его заклятыми и ненавистными врагами?

— Ты безумец, — только и смог вымолвить Бату, но произнес он это даже без насмешки.

— Не спорю, — спокойно согласился Алтан. — Но в этом мире, возможно, только безумцы и могут победить.

Вождь подал знак охотникам.

— Уведите его.

Бату, ошеломленный и обескураженный, позволил увести себя. Его физическая ловушка сменилась другой, ментальной. Алтан не стал его казнить, он не стал его пытать, но сделал нечто гораздо худшее. Он… дал ему шанс и дал выбор. И от этого выбора, от этой неожиданной и незаслуженной милости, его жестокая, привыкшая к ненависти душа, болела сейчас гораздо сильнее, чем