Тиллинхэст - Клэр Кейвенаг

возражать, что не хочу, но она сказала, что я должен выпить, чтобы восстановить силы. Я не хотел, потому что моё изнеможение, моя болезнь освободили меня от той бури, которую я испытывал — я был просто слишком уставшим. Я боялся, что вино вернёт меня к прежним мучениям, и я также боялся, что оно подстегнёт те дурные мысли, то жжение. Она настояла, и я в конце концов согласился. Женщина подбросила дров в огонь, и в её движениях была непривычная неуклюжесть. Казалось, она неохотно приближается к пламени — она держала топливо на вытянутой руке и отворачивала лицо, когда каждое полено падало в угли. Она боялась этого, понял я.

По мере того как лихорадка моей ранней болезни отступала, я стал осознавать шёпот в сочленениях моего скелета, будто гладкие поверхности всех мест, где одна кость встречалась с другой, стёрлись или были загрязнены песком. Хруст внутри меня — тогда только тихий, хотя он усиливался в последующее время — казался почти слышимым. Его сопровождало давление, как будто мои суставы могли раскрыться, расшириться и исказить меня в какую-то странную новую форму. Что-то нарастало внутри меня, одновременно манящее и пугающее. Грядут перемены.

Я спросил её имя, и она сказала, что её зовут Лина Браун. Я спросил, живёт ли она одна, и она сказала, что мы в доме её отца на его ферме, что её мать и некоторые из её братьев и сестёр тоже там живут, но все путешествуют. Я спросил, не беспокоит ли её одиночество, и она ответила, что ей нечего беспокоиться. Это напомнило мне о навязчивости и неподобающем характере моего присутствия, и я сразу сказал, что уйду завтра, что у меня есть друзья, которых я могу связать, и они позаботятся о том, чтобы я благополучно добрался до дома, и позаботятся обо мне, если потребуется.

Она сказала, что я слишком слаб, чтобы меня перевозить, что это не навязчивость, и что она предпочитает, чтобы я не сообщал своим друзьям о моём местонахождении. Она боялась за свою репутацию.

Я не был и никогда не был мирским человеком. Тогда я был наивен и крайне застенчив. Одно упоминание об этой стороне жизни заставило меня уступить её желаниям. У меня не было опыта, чтобы противостоять ей. Я остался.

Я был так уставш и так слаб, и я скоро начал дремать, откинувшись на диван. Мои глаза, должно быть, закрылись, потому что внезапно передо мной оказалось лицо женщины, её вес придавил меня, её запах — не похожий на запах живого тела, а на растительную массу — наполнил мои ноздри. Её лицо было очень близко к моему. Она обняла меня, и сначала я был слишком потрясён, чтобы двигаться, а затем, мне стыдно признаться, я ответил на объятие. Лина сказала, что мои руки очень холодные. Теперь, когда я вспоминаю, меня сильно тревожит, что она так сказала. Она сказала что-то ещё, чего я не понял тогда, но теперь, как мне кажется, начинаю понимать, — она сказала, что чувствует это во мне.

Я сказал, что не был мирским. Я пришёл к большинству вещей в жизни поздно, а к некоторым, слишком рано. Хотя я знал, что делают мужчины и женщины, из натянутых разговоров с отцом около моего совершеннолетия и из изучения некоторых томов, некоторых научных, многих менее научных, которые он хранил в своём кабинете, я определённо не был опытным любовником. Но когда Лина Браун коснулась меня, я почувствовал другого Тиллинхэста, живущего внутри меня, скрытого до того момента, который поднялся и захватил меня. Он овладел мной и использовал меня; он был актёром, я был инструментом, марионеткой. Там, где я был мягким, бледным и жалким, он был человеком аппетита. Он увидел свой шанс и захватил контроль. Это должен был быть кто-то другой. Я знаю, что это должно быть так, потому что я никогда не смог бы собраться с этими действиями. Я едва мог даже представить их. Я краснею, вспоминая их сейчас.

Это звучит так, будто я не был ответственен или не присутствовал. Это, конечно, ложь. Правда, что Лина Браун инициировала нашу встречу, но я был более чем добровольным участником, и я помню, даже сейчас, с совершенной ясностью, что произошло. Я имею в виду, что я предполагал и до сих пор предполагаю, что я не способен на ту отрешенность и страсть, любопытство и даже творчество, которые я проявил в тот день. Должно быть, я способен. Это представление о себе, которое, как оказалось, ложно, — не что иное, как притворство, которое я поддерживал всё это время, чтобы пощадить себя, чтобы позволить себе более добрую самооценку, которой я не заслуживаю. Здесь я стираю ложную картину: грех, совершённый в тот день, был моим. Я всецело обнял Лину, я был изобретателен, я был ненасытен. Это закончилось экстазом. Она покинула меня, когда всё было кончено, и я лежал на спине перед камином, наслаждаясь теплом на своей коже. Я чувствовал, что прошёл через какое-то испытание. Я едва мог пошевелиться. Я чувствовал себя опустошённым от всего — от тёмного существа, которое овладело мной, от себя самого.

Снова странно описывать здесь желания и порывы, которые когда-то были столь доминирующими и которых я не испытывал так долго. Действительно, оглядываясь на то, что я здесь написал, я почти удивляюсь, испытывал ли я их вообще когда-либо.

Меня всегда искушала мысль, что Лина сделала что-то, что изменило меня. Но мне никогда не удавалось раскрыть, что это было и когда это случилось. В прошлом это беспокоило меня: если я не знаю, откуда взялось моё недуг, как я могу избежать передачи его другим? На это я могу только сказать, что, кроме меня и Лины, я —  Тиллинхэст оборвал себя и зачеркнул последнюю фразу с такой силой, что порвал бумагу.

На это,  — написал он, — я могу только сказать,