Тиллинхэст - Клэр Кейвенаг

в голову, что он должен убедиться, что она сможет одеться, если захочет, если проснётся. Одежда, которую он постирал, была сложена на комоде в углу, и он переложил её на стул у ножек кровати, чтобы она была в пределах досягаемости. Её лицо было гладким и без напряжения, кожа прохладной и сухой. Тиллинхэст подключил новый пакет и поднял её руку, чтобы осмотреть канюлю. Всё ещё без изменений — кожа на руке была холодной на ощупь, без синяков, покраснений или воспалений, которые могли бы быть признаком инфекции. Это хорошо. Поиск новых будет проблемой, но это прогресс.

Затем он подбросил дров в огонь, поправил одеяло на её плечах. Он подумал, что немного отдохнёт в кресле-качалке. Он сел. Он был очень уставшим. Его голова тяжело лежала на шее.

Глава семнадцатая

Сара снова была в темноте, но она была не такой непроглядной, как раньше. Её кости всё ещё танцевали, гремели друг о друга. Волны тошноты всё ещё накатывали на неё. Но её сны, её воспоминания стали яснее. Она была ближе к поверхности.

Ей снилась Лина. Сначала о квартире, в Лондоне, в которой она прожила всю свою жизнь. Она была на верхнем этаже эдвардианского таунхауса. Кухня была углом гостиной, отделённым деревянной стойкой. Пол везде был из деревянного винила, за исключением ванной, где был зелёный линолеум. Была только одна спальня, в которой спали и Сара, и Лина. Сара так и не научилась называть её иначе, чем Линой. В уступку другим, в школе и в подобных местах, Сара называла её матерью. У Лины была кровать, не совсем двуспальная, но шире односпальной, а Сара спала на раскладушке с колёсиками, которую можно было выдвигать и задвигать, чтобы пройти мимо большой кровати к окну в конце комнаты.

Сара очень мало знала о своём младенчестве. Её мать не рассказывала историй. Миссис Каплан иногда рассказывала. Ты никогда не плакала, говорила она, ты была такой тихой. Как мышка. Или: я всегда боялась, что ты замёрзнешь. Не было никаких фотографий Сары, насколько она знала, до первого года в школе, когда всех фотографировали. Лина действительно положила деньги в конверт и купила фотографии, вставила их в картонные рамки, которые шли в комплекте, и расставила их на подоконниках в гостиной, по одной каждый год. Рамки самых старых посерели от солнечного света. Была одна вещь, которую Лина рассказала Саре: как и её мать, она родилась с зубами. Это было настолько необычно для Лины — говорить таким образом, что Сара запомнила каждое её слово, всё ещё слышала их — интонацию, дыхание голоса Лины. Когда ты родилась,  — сказала Лина, — ты была холодной и твёрдой. Ты выскользнула, как будто была вырезана из мрамора.

Лина часто болела, когда Сара была ребёнком. Это была закономерность, но Саре потребовалось много времени, чтобы заметить. Сначала просто казалось, что она болеет всё время. Лина никогда не ходила к врачу — как правило, она не искала посторонней помощи и, казалось, не доверяла людям. Это была ещё одна вещь, которую Сара осознала только повзрослев. До школы они всегда были только вдвоём, и часто Сара оставалась одна — сначала с миссис Каплан в квартире внизу, а когда она стала старше — совсем одна. Лина работала каждый день в маленьком супермаркете за углом, а Сара оставалась дома. До школы ей не с чем было сравнивать свою жизнь, и она не знала, что это странно. Всё было так, как было: не стоило беспокоиться.

Лина почти не говорила, поэтому Сара так и не научилась говорить. Когда она впервые пошла в школу, она не разговаривала с другими детьми или с учительницей. Она была достаточно умна, всё понимала. Её молчание не было чем-то, что она воспринимала как реальную трудность. Не то чтобы она хотела говорить и не могла. Это было похоже на сильную застенчивость. Она чувствовала себя счастливее, не говоря, а когда её заставляли, её голос был сдавленным шёпотом, который смущал её. Но она научилась говорить более бегло, писать, читать и считать. В школе у неё было всё в порядке. Не блестяще; она не была одной из умных. И она не заводила настоящих друзей: та же застенчивость, которую она испытывала в отношении речи, мешала ей делать то, что нужно, чтобы их завести. Когда она стала старше и лучше сливалась с толпой, появились группы, на периферии которых она могла парить. Её приглашали на дни рождения, она ходила на школьные танцы. Но это было ненастоящим, это не было тем, в чём она была по-настоящему вовлечена. Это было похоже на наблюдение за игрой, правила которой она никогда не выучила. Ввязаться в неё означало бы нарушить ход игры. Поэтому она держалась в стороне, хотя долгое время не знала, почему именно. Она научилась быть скрытной, как Лина.

Послушный ребёнок, у Сары не было как таковых правил дома. У неё не было времени отхода ко сну или определённого времени для уроков. Единственные правила, которые Лина когда-либо формулировала для неё, заключались в том, что что бы Сара ни делала после того, как мать ложилась спать, всё должно было быть совершенно тихо, даже если она ложилась посреди дня или утра, и что она никогда не должна добровольно сообщать информацию людям. Эти правила было легко соблюдать.

Лина хорошо заботилась о Саре. Она всегда была аккуратно и тепло одета, всегда сыта, у неё были все необходимые школьные принадлежности, она два раза в неделю играла в нетбол на площадке за приходским залом, и Лина приходила на все игры и стояла молча на холоде, скрестив руки, пристально глядя на Сару. Если Саре что-то было нужно, всё, что ей нужно было сделать, это попросить, и это появлялось. Но что касается всего нематериального, эмоционального, Лина, казалось, не понимала. Это была ещё одна вещь, которую Сара поняла, когда пошла