Харам - Алан Кранк

Привкус прокисшего молока во рту усилился. От напряжения, с которым она вслушивалась в тишину, звенело в ушах.

Ждать. Просто сидеть и ждать. Внимательно. Он не повторяет дважды.

Еще некоторое время спустя ее начало подташнивать, как на ранних сроках беременности. То кисленького, то солененького. И возникло еще другое, незнакомое ощущение. Ты сама поймешь, когда пора. Ахмед правильно сделал, что не стал объяснять. Бессмысленно пытаться объяснить это словами. Зурида высыпала на землю сухих мух и зажгла спичку. Едкий дым тонкой струйкой устремился вверх.

— Ты меня слышишь? — вдруг осмелев, задрав голову, крикнула она, — Спускайся. Я принесла тебе гостинцы. Я прошу спасти меня и готова заплатить.

Как будто в ответ наверху снова что-то прошуршало, и в сером кругу дыры появился силуэт птицы. Это он? Хохотун? Или просто ворона? Но разве ей не положено ночью спать?

— Хочешь молочка? Давай, спускайся. Попей. Очень полезно для горла. Особенно если с медом. Но с горелыми мухами тоже ничего.

Она хихикнула и прикрыла рот ладошкой. Птица нерешительно топталась на краю и подергивала головой, глядя на Зуриду то одним, то другим глазом.

— Не хочешь? Ну как хочешь. Мне же больше достанется.

Она вдруг схватила банку и одним глотком осушила ее до дна. На краю дыры появились еще две птицы и тоже стали заглядывать вниз. Зурида слышала, как толкаясь, они шелестели крыльями и видела маленькие белые огоньки в их глазах — это отражалась луна. Потом появились еще четыре. Птицы плотным кругом обступили дыру.

— Что расселились? Все. Концерт окончен. Давайте, валите отсюда.

Зурида поднялась на ноги, подпрыгнула и взмахнула руками. Потом еще и еще.

— Валите отсюда! Это мой дом! Это мое мясо! Убирайтесь отсюда на хрен! — кричала она, громко смеясь.

Стая ворон поднялась в небо, и шум крыльев разнесся далеко по ночному ущелью.

* * *

Ее разбудило громкое блеяние овцы. Одной-единственной. Не требовательное и настойчивое, каким оно обычно бывает по утрам, а растерянное и испуганное, как если бы животное отбилось от отары. Зурида раскрыла глаза и села в кровати.

Снаружи было светло, но самого солнца не было видно. Тень от дома вытянулась и коньком крыши касалась края дороги. Из окна воняло овечьим пометом. Слишком широко раздвинутые занавески обнажили грязные потеки под подоконником. Ребенок, уже одетый и умытый, сидел в манеже и облизывал какую-то незнакомую игрушку ядовито-фиолетового цвета. Шкаф, кровать, манеж, тумбочка и стол стояли как-то не так, как будто, пока она спала, мебель немного передвинули и развернули.

Левая рука нащупала спинку кровати, но опора вдруг оказалась не нужна. Впервые за две недели. И ни головокружения, ни болей в подреберье. Зурида поднялась на ноги и осторожно прошлась по комнате от кровати до окна.

Ребенок отложил игрушку в сторону и повернулся к ней лицом. Ей вдруг захотелось взять его на руки. На лице сама собой появилась улыбка, и встречная улыбка отражением появилась на губах малыша, и … чувство исчезло так же быстро, как возникло.

Зурида отвернулась.

На подоконнике лежала катушка ниток с иглой, рядом стояла банка с пуговицами. А старые институтские джинсы лежат сейчас в ванной, в корзине для грязного белья. Тот момент, когда она аккуратно, стараясь не шуметь, сняла с себя джинсы, Зурида помнила очень отчетливо. Еще помнила, как разлаялась Айза и как она пыталась ее успокоить. Еще — ночной холод и шлепки голых ступней по камням. И силуэты птиц на фоне светлого круга. Вкус прокисшего козьего молока и запах тлеющих мух. И смех. Раздирающий, выворачивающий наизнанку смех.

— Проснулась, Спящая Красавица?

Зурида резко подняла голову. Казбек стоял в двух шагах за стеклом. Должно быть, время от времени он заглядывал в комнату, чтобы убедиться, что с сыном все хорошо.

— Привет.

— Привет.

— Поможешь? — он показал ей вымазанные в кровь ладони.

За спиной мужа, на перекладине вниз головой висела разбудившая Зуриду овечка. Теперь она смолкла навсегда.

— Соль?

Он кивнул. Пока Казбек будет натирать солью шкуру, она выльет кровь, отдаст Айзе кишки и помоет ведра. Сам он никогда не помоет.

— Две минуты. Красавица должна привести себя в порядок.

Казбек подошел вплотную к окну и, прислонив ладонь козырьком к стеклу, заглянул внутрь. Впервые за долгое время он увидел ее раньше, чем она успела намазаться и припудриться. Стекло было пыльным, и все равно Казбек перестал улыбаться, убрал руку от стекла и отступил на два шага назад, потом развернулся и молча побрел заканчивать работу.

Ребенок отполз в дальний угол манежа и сделал вид, что разглядывает игрушку. Выходя из комнаты, спиной она почувствовала его внимательный и разочарованный взгляд. На мгновение ей снова захотелось взять его на руки, но…

Да, малыш. «Поменьше оборачиваться» — с сегодняшнего дня новое мамино кредо.

Визит в ванную разрушил иллюзию чудесного исцеления. В плевках зубной пасты было полно крови, а волос на расческе оказалось меньше обычного, кажется только потому, что их стало меньше на голове. Зурида достала из машинки джинсы и понюхала не отстиранный грязный след на колене. Кого там могли кормить бананами: щенка или игрушечную обезьяну? Или Годзиллу? Это же ступенька Годзиллы. За дверью послышался какой-то шум. Она торопливо засунула джинсы обратно в машинку и нажала «Пуск».

Перед зеркалом она сбросила халат. Повернулась боком, задом, потом другим боком. Оделась и посмотрела себе в лицо. Глаза как будто немного пожелтели. Теперь еще и печень? Но чувствует она себя определенно лучше. Таблетка от тошноты, на автомате выдавленная из пластинки, так и осталась лежать на зеркале над раковиной.

Собака не подошла, как это она делала обычно, когда Зурида выходила во двор. Казбек спустил шкуру наполовину, и мертвая овечка безразлично разглядывала землю остекленевшим глазом. На овчине в районе груди краснело пятно. Казбек упрямо, несмотря на скидки за испорченный мех, продолжал резать на земле и только потом поднимать на перекладину.

Зурида поставила банку с солью на верстак рядом с окровавленной тряпкой. Острый короткий нож в руках мужа умело плясал по кругу, обнажая еще теплую плоть сантиметр за сантиметром. К запаху навоза присоединился еще один. Такой же сильный, но приятный и даже немного аппетитный.

— Ты во сколько вернулась? — спросил Казбек.

— Не знаю.

— В три тебя еще не было.

Она пожала плечами. Откуда этот запах?

— Как мама?

Ее всегда забавляла его неспособность произнести слово «мать». Она