Харам - Алан Кранк

муха, из спальни доносились звуки электронного пианино. Казбек откинул покрывало и обнаружил, что диван не застелен, а сам он забыл перед сном снять штаны. В больной голове блеяли воображаемые овцы. Вчера не покормил и не загнал. Вместо этого долго разговаривал на пороге с собакой. Часы показывали начало десятого.

— Салам алей кум, Тимати, — Казбек заглянул в спальню к сыну.

Тимур отбросил игрушку в сторону, встал и подошел к спинке кровати.

— Твоему Гиппопо больше не придется ходить пешком. В его тачке есть убойная музыка, светодиодные фонари и система экстренного торможения при объезде препятствий. Короче, круче чем «мерседес» у дяди Азамата.

Глаза у сына загорелись, как будто он не только все услышал, но и все понял. Казбек поскреб ногтями щетину на подбородке, пытаясь вспомнить, куда дел грузовик. Выходило, что так и не вытащил из машины. Удивительно, как он сам добрался. Буквально привели ноги.

— В общем, пока жди. Презентация минут через сорок.

На полу в ванной валялись грязные вещи. Отражение в зеркале было белым, как зубная паста, а на шее, чуть ниже того места, где заканчивалась щетина, чернела ранка с припухшими краями размером со спичечную головку. Казбек потрогал ранку пальцем.

— Вот, дрянь.

Брюшко клеща было уже оторвано, а в ранке осталась намертво вцепившаяся голова. Огромная голова, которая будет преть и нагнаиваться. Казбек придавил припухлость пальцами, но изнутри ничего не вышло. Весной, удаляя у него такого же кровопийцу из-за уха, Зурида советовала сделать прививку от энцефалита.

— Зурида! — позвал он жену.

Звон кастрюль за стеной стих.

— Ты птицу не кормила?!

— Нет. Не смогла, — она вышла с кухни и подошла к двери ванной. — Я же просила не отвязывать собаку.

Про собаку разговор действительно был. Айзу перемкнуло. Еще весной он собирался свозить ее на вязку в Суворовскую, но сначала культивация, потом одно за другое, а с июня стало совсем не до собаки.

— А барашка?

— И барашка вместе с птицей.

Черт. Казбек плеснул себе воды в лицо. Утро обещало быть намного насыщеннее, чем хотелось.

* * *

До болезни она чаще носила сына на руках и, только отправляясь проведать маму, сажала его в коляску. С тех пор многое изменилось. Двенадцать шагов вперед до вытоптанного собакой пятака. Двенадцать шагов назад до залихватски вывернутого Казбеком после вчерашней пирушки переднего колеса машины. Солнце жжет и слепит. Остановки и развороты четко перед границей тени и света — так, чтобы оставаться в тени.

Зурида с силой толкала коляску вперед. Тимура трясло. Коляска подпрыгивала на камнях и спотыкалась, подворачивая колесики. Никакого плача. Никаких капризов. Она научилась успокаивать ребенка так же хорошо, как уговаривать мужа. Образцовый ребенок, если не обращать внимание на мятую майку и пыль, прилипшую к размазанной по лицу каше. Потом переоденемся и вытрем. Двенадцать шагов вперед. Двенадцать назад.

Утром она прочла про восстановительную диету для доноров, и на ужин будет осетинский пирог с говяжьей печенью. Всего триста грамм минусом, а Казбек уже едва держится на ногах. Но ей лучше. Немного жарко в зимних перчатках, и по-прежнему качаются передние зубы, но не тошнит, не болит голова, не саднят порезы на пятках, и еще кое-что. В ауле к мечети подвезли плитку, и сквозь рокот трактора, работающего в поле, она слышит, как переговариваются грузчики. Не может слышать, но слышит.

Двенадцать шагов вперед. Двенадцать шагов назад. Зурида смотрит под ноги и вспоминает то, чего помнить не должна. Тень от тутовника ей кажется жидкой и рваной, не то что тень от винограда, который когда-то рос перед входом и закрывал окна. Деревянный смоленый кол на углу забора — это все, что осталось от шпалеры. Хороший кол. Крепкий. К нему когда-то привязывали лошадей.

Она думает о том, как хорошо было бы сейчас снова оказаться в колодце. Там прохладно и тихо. Можно было бы взять с собой Тимурика. Ему бы там точно понравилось. Она мягко улыбается себе, как тайному сообщнику, и рот изгибается неузнаваемой линией. И ей самой кажется, что улыбается вовсе не она.

Можно было бы сказать Казбеку, что Тимур умер во сне.

Гениально. Так просто. Все гениальное просто.

Сзади лязгнул металл, и Зурида резко обернулась.

Громыхая цепью, собака вылезла из будки и зарычала. Все это время Айза беззвучно наблюдала за изменившейся хозяйкой, пока вдруг не прочла у нее на лице что-то совершенно невообразимое.

— А это еще что такое? Ты мне угрожаешь? Успокойся, пожалуйста. Между «подумала» и «сделала» огромная разница. Это же мой сын, и я его люблю. Правда, Тимурик?

Зурида склонилась над коляской. Ребенок вжался в сиденье, а потом вдруг скривился и отвернулся. Запах. За сегодня она уже трижды чистила зубы, и все равно — как будто поела из кучи за кошарой. Она посмотрела на шею сына. Взгляд буквально прилип на несколько секунд к синей жилке, и во рту пересохло. Жажда. Триста грамм бесконечно мало для чувства, которое не умещается ни в ведре, ни в человеке, ни в чем-либо еще. Тимур захныкал и громко залаяла собака. Зурида зажмурила глаза, сбрасывая наваждение, и снова их открыла.

— Заткнитесь вы оба! Или я не знаю, что сделаю!

И они оба — и ребенок, и собака — вдруг замолчали.

* * *

Нальбий надевал второй кроссовок, когда его позвала сестра.

Ну да, точно. Мама рассказала, с какой скоростью ехать в Советскую и как вести себя на дискотеке, отец напомнил про ЕГЭ (какое ЕГЭ, папа, — сейчас каникулы) и обозначил час, после которого он может оставаться ночевать на улице, а вот напутствие от младшей сестры Нальбий получить забыл.

Он разулся и пошел к Белле.

В желтом полумраке детской — снова упало напряжение в сети — в окружении ободранных пупсов и лошадок сестра выглядела болезненной и никому не нужной. Тусклый свет был даже хуже, чем свет моргающий, который случался, когда дядя Гаджи работал со сваркой.

— Что случилось, шипху[2]?

— Беда случилась, Нальбий. Вот, посмотри, — не поднимаясь с пола, сестра протянула ему Катю. — Сможешь сделать?

— Опять?

Кукла Катя не нравилась Нальбию. Во-первых, у бабушкиного подарка, найденного на чердаке, все время что-то отваливалась, а во-вторых, кукла выглядела зловеще живой. Даже с оторванными конечностями. Особенно с оторванными конечностями. Особенно, когда он брал ее в руки.

Она была небрежно одета и выглядела взросло. Ситцевая блузка на двух пуговицах, которую можно снять одним движением руки, без вопросов и без возражений. Катя выглядела согласной на все. Покорной до учащенного сердцебиения и