Фантомные боли - Люсинда Берри

разработанными нами планами лечения. Если хотите, после выписки вы можете обратиться к ней как к амбулаторному терапевту. Даже буду рад записать вас к ней на прием. Думаю, это отличная мысль. Мы вернемся к этому разговору, когда дело пойдет к выписке. Но до этого еще далеко, нам предстоит еще очень много работы.

– Я хочу поговорить с ней сейчас.

– Можете объяснить почему?

– Думаю, с ней мне будет комфортнее разговаривать.

– Сожалею, но такова политика больницы, – пожал плечами он. – Вероятно, мы могли бы остановиться подробнее на том, почему вам комфортнее говорить с ней, чем со мной или другими нашими психологами.

Даже если бы я объяснила, он бы все равно ничего не понял. Для него я просто бактерия в чашке Петри.

– А навестить меня Лиза может? Она не будет заниматься со мной терапией, раз это против политики больницы, но просто прийти в часы для посещений?..

Он нахмурился.

– Пожалуй, хотя я не рекомендую. Вероятно, вам это покажется странным, но я не имею права запрещать кому-то вас навещать. Вам будет нужно внести ее в список посетителей.

Сессия прошла торопливо и скомканно. Я почти не слушала, что он говорил, потому что нетерпеливо считала минуты. Время тянулось невыносимо медленно, и, едва мы закончили, я вскочила и пулей понеслась к сестринскому посту. Позвала ближайшую сестру, попросила у нее мой журнал посетителей и вписала туда Лизу. Оттуда побежала к телефону, чтобы занять очередь. До разрешенного времени оставалось еще сорок пять минут, и я пришла первой, а пока ждала, нашла ее номер в справочнике.

Пока шли гудки, я переминалась с ноги на ногу.

– Можно поговорить с Лизой? – выпалила я, как только администратор сняла трубку.

– Извините, но она сейчас занята. Что ей передать?

– Это неотложная ситуация. Мне очень нужно с ней поговорить.

– Извините, но сейчас у нее сессия, и я не могу ее отвлекать.

– Пожалуйста. Это правда неотложный случай. Ну пожалуйста! Мне нужно с ней поговорить. Перезвонить я не смогу.

– Послушайте, я уже поняла, что у вас неотложная ситуация. К нам постоянно обращаются с такими просьбами. Я могу записать ваше имя и телефон, и она вам перезвонит.

В ее тоне слышалось раздражение.

– Хорошо, пишете?

– Диктуйте.

– Так. Скажите ей, что звонила Элизабет Рут, что я в Галстонской объединенной больнице, отделение психиатрии. Мне очень нужно, чтобы она сюда пришла. По возможности сегодня вечером. А какой здесь телефон, я не знаю. Блин. Вообще без понятия.

– Уверена, что телефон больницы у нее есть. В какое время разрешаются посещения?

– С шести до семи. Пожалуйста, вы передадите все это ей? И скажете, что это очень-очень важно?

– Обязательно. Что-нибудь еще?

– Нет.

– Хорошо. Всего доброго.

Щелк.

Оставалось только повесить трубку и ждать. Я потащилась обратно в общую комнату и устроилась поудобнее, дожидаться вечера.

– Что с тобой сегодня такое? – спросила Роза.

Я пожала плечами.

– Ничего.

– С самого утра какая-то дерганая. – Она выпятила губу. – Ты что, злишься на меня, что ли? Может, я чем-то тебя обидела? Так и не сказала – чего ты вчера так ломанулась из туалета. Неужели я такая страшная?

– Думаешь, только у тебя одной проблемы? – огрызнулась я.

– Ладно, – фыркнула Роза и схватила очередной журнал. – Я и сама не хочу с тобой разговаривать.

Я, конечно, оскорбила ее чувства, но извиняться и утешать сил не было. Сегодня – нет. Все силы уходили на борьбу с паникой. Перед глазами то и дело вставали мои ноги, и каждый раз на меня накатывала волна ужаса, а к горлу подступала тошнота.

Это был самый мучительно длинный день в больнице, даже длиннее первого. Минута ползла за минутой. Я говорила себе не смотреть на часы, но от этого таращилась на них еще чаще. Каждый раз, когда казалось, что прошло уже довольно много времени, я поднимала глаза и обнаруживала, что стрелка едва сдвинулась. Это была пытка. Я мечтала о кнопке перемотки, которая мгновенно перенесла бы меня в вечер. Не знаю, что пугало меня больше – что Лиза придет или что не придет.

В тот день я остро ощущала все происходящее вокруг. Свет казался слишком ярким, голоса – слишком громкими. Я слышала, как на сестринском посту переговаривались друг с другом сестры, хотя в другие дни даже не улавливала их голоса. Преувеличенно громкий смех Шелли так резал уши, что приходилось закрывать их ладонями. В висках глухо стучала кровь.

Когда наступило время посещений, я просто изнемогла от переживаний, словно весь день простояла на старте в ожидании начала забега. Мой ужин остался нетронутым. Тем не менее, когда пробило шесть вечера, я корчилась в туалете, выплевывая в унитаз комки желто-зеленой слизи. С Лизой я столкнулась, возвращаясь оттуда к сестринскому посту.

– Привет, Элизабет.

– Ты пришла. – Я вибрировала всем телом.

Она обняла меня.

– Я так рада, что ты позвонила.

– А я рада, что ты здесь.

Больше меня бы обрадовал только приход Эмили.

– Пойдем к тебе в комнату и поговорим? – спросила она, взяв меня под руку.

Я кивнула, и мы молча пошли по коридору. Лиза закрыла за нами дверь, и комната словно уменьшилась в размерах – закрываться мне не разрешалось, даже ночью. Вероятно, она, как психотерапевт, имела особые привилегии, и я обрадовалась, что мы сможем посидеть без помех наедине.

Я забралась на кровать, а ей достался стул. Она улыбнулась мне. Лиза не стала с места в карьер расспрашивать о самочувствии, как доктор Ларсон. Вместо этого она открыла сумку и вытащила оттуда Аннабель. Я ахнула. Она вручила куклу мне.

– Подумала, что может тебе пригодиться.

Мои всхлипы заглушили ее последние слова. Я вцепилась в Аннабель и прижала ее к груди. Мы сидели молча несколько минут, пока я плакала. Когда я успокоилась, Лиза протянула мне знакомую белую расческу, и я стала, как в детстве, расчесывать кукле волосы. Как и тогда, дыхание у меня постепенно выровнялось.

В отличие от сессий с доктором Ларсоном, я сама проявила инициативу.

– У меня есть к вам вопросы.

– Хорошо. Постараюсь на них ответить, – пообещала Лиза.

– Не знаю, как это объяснить, но попытаюсь. Эмили всегда себя резала, а я – нет, никогда. Она начала, еще когда мы были совсем маленькими. Но я не могла, хотя пробовала. И даже не раз, просто потому что хотела ощутить, каково это. Но я… я… не могла и, по крайней мере, думала, что никогда не смогу. – Во рту появилась горечь, снова подступала тошнота. – Я невнятно говорю, знаю… Вот что я пытаюсь сказать, или спросить, или не знаю что. Правда, я стараюсь. Просто мне трудно, и это так странно. Сама не понимаю… Безумие какое-то, или я совсем сошла с ума. В смысле,