Силвервид-роуд - Саймон Крук

как из ягод. В тени демона развернулась резня, селяне застыли в мучительных позах, в горячечной жестокости лиц. Каждый мужчина, женщина, ребенок был перекручен, искажен, переплавлен мощью Баал-Берита.

Когда ему удалось оторвать глаза от адского зрелища – на сколько часов он затерялся в этих глазах? – Джапетто взялся переплавлять безбожное обличье Баал-Берита в своего Могона. Добавил, развернув от лопаток, крылья, но сохранил зловещую суть Баал-Берита, невыводимым пятном проступающую сквозь обертку. Спустя девять месяцев внушительный, семифутовый костюм прятался в трейлере художественного отдела Мидуэйской студии – основа для съемок персонажа «Кровавого аструма». За восемь дней кастинга Дамьенн так и не подобрал актера, кто бы этот костюм наполнил – этого Савини понять не мог.

Джапетто задержался на последней странице альбома и замурлыкал, любуясь своим Могоном. Адски-красный латекс, вздувшиеся веревками вены. Козлиные глаза, рогатая корона. Жестокая крокодилья ухмылка. В душном жару лишенной окон мастерской Джапетто окончательно уверился, что Могон переживет своего создателя. Это будет его Чужой. Его шедевр. Лучшее творение. «Взгляните на мои деянья – и отчайтесь!..»[9]

На верстаке зазвонил телефон. Ворча на помеху, Джапетто глянул, кто звонит: Милтон Хайндс, продюсер «Кровавого аструма». Все еще любуясь своим возлюбленным Могоном, Джапетто с грубоватым итальянским выговором ответил, не дожидаясь вопроса.

– До первых петухов не ложился, леплю крылья для…

– Насчет Могона, – перебил Милтон. – Есть разговор.

Джапетто не питал теплых чувств к заносчивому продюсеру, относившемуся к его детищу с холодным равнодушием. И на его деловитое «есть разговор» немедленно ощетинился.

– Что такое? Повредили костюм?

Милтон гладко обошел его встревоженный вопрос.

– Слушай, Джапетто, мы ценим, сколько часов ты вложил в работу. Некоторые элементы Могона…

– Скажите Дамьенну, новые крылья большие, как он хотел.

– Слушайте, Джапетто…

– Слушаю, раз телефон в руках.

– Мы пересмотрели сценарий, и… нам нужно, чтоб Могон проделывал кое-что, невозможное в этом костюме.

Пропастью разверзлась пауза. Ноги под верстаком нервно пустились в пляс. Джапетто уловил тихий шепот на том конце линии – и даже не один.

– Так вот, – сказал Милтон, – мы приняли решение.

Новая пауза. Пропасть глубже прежней. Шепоты стали громче. Джапетто сообразил, что Милтон держит связь по внутреннему телефону, распознал три знакомых голоса: калифорнийский баритон Дамьенна Поста, резкий голландский акцент сценаристки Ольги Фосс и заатлантический тягучий выговор исполнительного продюсера Феликса Шпица.

Голоса замерли. Милтон хладнокровно произнес:

– Мы отменяем эту концепцию.

Не успел Джапетто осмыслить сказанное, ему в спину вонзился новый кинжал.

– Будем работать с компьютерной графикой, – вклинился Феликс Шпиц.

Джапетто пытался прочистить горло. В нем будто булыжник застрял.

– Но вы же… восемь дней осталось. Через восемь дней съемки. Как вы…

– Эй, Джапетто, – вмешался Дамьенн Пост, – просто хотел сказать, все отменяется. Жаль вас отпускать…

– Очень жаль, – добавила Ольга Фосс.

– Вы меня увольняете? – Джапетто вцепился в кудряшки вокруг пролысины. – Я работал с Ленци. С Мартино! С Фульчи! В лицо вы мне сказать испугались? Кто? Кто это сделал? Кто убил моего Могона?

– Нам представляется, что… – Милтон холодной скороговоркой завалил Джапетто ссылками на бюджет и логистику, ни словом не коснувшись внезапной гибели Могона. Слова сливались в невнятную кашу. Телефон выскользнул из ладони Джапетто. И отключился. Все, что было любимо, пропало.

Еще не прочувствовав всей ярости, еще не выдернув чеку гранаты, Джапетто застыл в безнадежном молчании. Все его тело высохло, сжалось. В потрясении он, как в коконе, слышал только стук собственной крови в ушах.

Старый мастер по спецэффектам нашел в себе силы лишь на одно движение. Бесчувственной рукой он поглаживал рабочий альбом, лаская его, как мать – мертвого ребенка. Его Могон. Его Чужой. Его наследие. Его дитя… Джапетто обмяк перед верстаком, не замечая ни времени, ни собственных чувств. Все порывы – орать, бушевать, плакать, задавать вопросы – были затоптаны болью. Он больше не гладил альбом. Не слышал стука крови. Обездвиженный шоком, он не сводил глаз с возлюбленного Могона.

Мастерскую наполнил едкий запах горелой резины. Не замечать его стало невозможно. Джапетто сполз с табурета, достал крылья демона из печи и бросил на верстак. Пережженная резина сморщилась и съежилась, почернела как галочье крыло.

На улице, у садовой ограды, Джапетто свалил останки демона в стальную бочку, где жег мусор. Пока он глядел, как развеиваются дымом его мечты, на крышу мастерской опустилась тень. Пронзительное, пробравшее до самого сердца «ак-ак» заставило его подскочить. Когда он обернулся, птица уже скрылась, взмыла в небо. Джапетто увидел лишь тень, отброшенную галкой на крышу – отзвук крыльев его Могона, живой, неудержимый и… свободный. Джапетто вдруг привиделся костюм Могона, запертый в художественном отделе.

Глухой стук крови в ушах стал закипать. Высохшее, сведенное тело вырвалось из оцепенения. Очнувшись от горестного ступора, Джапетто взбурлил яростью, захлебнулся паникой – чека внутренней гранаты начала выдвигаться. Холодом нахлынуло осознание реальности. Полная творческая свобода… Ему обещали. Обещали!

Милтон. Феликс. Дамьенн. Ольга. Кто из них? Кто в этом гадючьем клубке «Кровавого аструма» осмелился убить его детище?

Они могли убить его труд. Похитить его гордость. Но, будь он проклят, если они получат его Могона.

Когда миновала полночь, Джапетто сделал свой ход. Прохрустев по гравию дорожки к дому номер 15, он влез в минивэн «сузуки», промчался мимо цветов на месте аварии и погнал к студии.

Он ничего толком не обдумывал, не строил сложных планов. Ведомый яростью Джапетто остановил машину у конторского здания. Махнув пропуском, прорвался мимо поста охраны с лицом, застывшим маской острой несговорчивости. Ночной сторож Адад Хуссейн давно привык к ночным визитам Джапетто и пропустил его молча. Когда же Джапетто вернулся, волоча за собой костюм Могона, Адад помог загрузить его в багажник минивэна.

Какая же это кража, если это его Могон?

Укрытый занавеской Могон высился в углу мастерской. Воссоединившись с возлюбленным, Джапетто – карлик в тени костюма – глаз не сводил со своего детища. В руках его светился планшет. На экране сиял древний гримуар.

Джапетто промотал заклинания и знаки, остановившись на вдохновившей его творение картинке. Кошмарная башня адски-алой плоти. Пресмыкающаяся под ней деревушка. В тени враждебной мощи Баал-Берита Джапетто прочел текст под картинкой: латинское слово, треугольником трижды начертанное под демоном: Refocillo. Refocillo. Refocillo. Смысл слова распалил Джапетто. Начертив мелом треугольник вокруг своего ненаглядного, Джапетто шагнул в его тень. Заглядывая в белые костяные глаза, прорычал заклинание.

Refocillo. Восстань! Refocillo. Оживи! Refocillo. Воскресни!..

Затерявшись в гневном взгляде Могона, Джапетто смотрел сквозь свое творение, пробуждая маячившую за ним силу. Начали раздаваться в воздухе страдальческие вопли древних селян. В темноте пульсировали белые костяные ямы глаз. В