Ариец поневоле — 1 - Петр Алмазный

Факт — не догадались. Казалось бы — так просто, взять и написать. Чего проще? А никому в голову не пришло. Впрочем, кажется, пришло.

— И я написал. Сразу два! — вытащил из кармана исписанные листки Михаэль. — А кому отдать, чтобы переслали?

— Передам, — заверил доктор Вебер. — Вот как все напишите, так вместе со всеми ответами и передам. Только лучше — в конвертах. Обратите внимание, ребята, конверты девушки склеили сами. И рисовали тоже сами. От некоторых конвертов очень приятно пахнет. Сами видите, пачка толстая, так что некоторые из вас получат сразу несколько посланий. Девушки, он такие, так что выводы делайте выводы сами. Ну что, начинаю раздавать?

Конечно, распечатывать и читать письма мы стали тут же, в столовой. Каждый из нас получил минимум по два письма. Юрген — целых четыре! Ну, этого стоило ожидать. Такой красавец! А вот то, что мне написал еще кто-то кроме Ангелии, меня удивило. Поэтому я сначала распечатал конверт, подписанный большой буквой М.

«Дорогой, Пауль. Вы — без сомнения очень симпатичный молодой человек. Очень жаль, что у вас такое плохое зрение. Право же, это странно, зайти в оранжерею и смотреть только на один бутон. Есть и другие цветы. Подумайте об этом. Может быть, еще не поздно приобрести очки? Ваша М».

Я хмыкнул, вспомнив миловидную пухляшку Матильду с вполне сформировавшейся грудью, и жадно схватился за конверт, скромно подписанный «Паулю от Ангелии».

Письмо было полно милой чепухи: про учебу, домоводство, про занятия вокалом. Но последняя строчка. Ах… эта последняя строчка. «Скучаю по вам, думаю о вас каждый день. Ваша Ангелия». Написала бы только это — хватило бы вполне.

От конверта нежно пахло лавандой. «Пашка, ты — влюбленный осел!» — сказал я сам себе.

Самое главное, что эти письмо словно заставили нас забыть о произошедшем там, на Ведьминой поляне. Мы теперь только и говорили, что о девчоночьих письмах, и кто кому что написал. Если доктор Вебер специально придержал почту для чего-тот подобного, то он поступил довольно мудро. Нет, этот доктор мне решительно нравился все больше и больше.

Радовало, что идеологических линеек перед сном Аксельбаум больше не устраивал. И еще мне показалось, что наш староста… прибухивает. Как совершеннолетнему ему полагалась одна кружка пива день, но вечером от него реально разило. Неужели общение с пышнотелой Хелено так подействовало? Хм… Это может пригодиться. Как там было в кино, «вино и бабы доведут до цугундера»?

Засыпая, я вспомнил о шифровке центру. Тут стоило задуматься. Шифровка должна быть такая, чтобы там, в центре после ее прочтения не покрутили пальцем у виска. И не положили бы в папку «Дезинформация». Надо как-то помягче. Но как мягче описать тот ужас, который видел своими глазами?

В общем надумал следующее: «Призрак — Центру. Под Берлином у городка Бернау Аненербе проводит секретные эксперименты с целью оживить умерших и создать армию зомби. Возглавляет проект лично В. Зиверс. Первые опыты дали положительные результаты. К опытам проявляют интерес высшие чины рейха».

В послании я уже не просил у Центра распоряжений, а подписался просто «Призрак».

Подумал, сообразил, что про «зомби» в Центре вряд ли поймут. Исправил на «армию оживших мертвецов». Теперь стало как-то понятнее. Подумал, стоит ли добавить про встречу с Гитлером? Решил не добавлять…

Утром на уроке алгебры я достал ароматный конверт, перечитал еще раз послание от дамы сердца и стал сочинять ответное чувственное письмо Ангелии. В письме тоже сначала не изложил ничего содержательного. А что писать? У нас даже домоводства нет. Не писать же про ожившего Пфайфера? Типа: «Милая Ангелия, вы помните того водителя Пфайфера что привозил нас в вашу школу? Так вот, он помер и лежал в гробу. А потом его привезли в лес оживили». Потом прикинул, что если напишу про оживление, придется писать и про покушение, и про поездку на Мессинга и про Гитлера. Про нашу встречу в коридоре.

Прикинул, что, скорее всего, мое письмо будет прочитано еще кем-то кроме Ангелии. И здесь, на выходе, и там — на входе. Постарался описать историческую встречу в коридоре как можно ярче. В качестве шпаргалки использовал передовицу из свежего номера «Беобахтер», где ярких эпитетов, описывающих фюрера было предостаточно. Если это послание когда-нибудь прочтут потомки, то скажут, что писал его ярый и убежденный нацист. Ну, а как еще?

Я посмотрел на Лотара. Тот тоже явно не дроби считал, что-то писал с затуманенными глазами на чистом листке в тетрадке. Кажется, белокурой Эльзе. Впрочем, все они там белокурые. Лотар заметил, что я списывал с газеты и попросил ее у меня. Видимо, с теми же целями.

Закончил я письмо тем, что очень скучаю и мечтаю ее, Ангелу, скорее увидеть. Запечатывать конверт не стал. Скорее всего, все равно прочтут. У нас же секретность!

Перед обедом Вебер письма у нас собрал и обещал, что доставят их адресатам в ближайшее время.

Следующая неделя прошла спокойно и даже скучновато. Лингард в школе не появлялся, видимо, работал с живыми мертвецами. На первом же индивидуальном занятии я рассказал подробно обо всем произошедшем в Бернау доктору Веберу, тот выслушал меня очень внимательно и сказал, что они с доктором Хоффмаом были против этой затеи.

— Пауль, ты — уже взрослый мальчик, — сказал доктор. — И многое сам понимаешь. Доктор Хоффман хочет развивать ваши способности. Но кто-то хочет применять их уже сегодня.

Тут я заметил, что доктор чем-то опечален. Оказалось, дело было… в велосипеде. Да, доктор Вебер квартировал в поселке недалеко от школы и на работу ездил на велосипеде. А что, быстро и удобно. И в автобусе толкаться не надо.

— Представляешь, еду вчера и вдруг бац, соскальзываю колесом в колею, — пожаловался Вебер. — И через руль вверх тормашками. Поднялся, сам вроде цел, а на колесе — восьмерка. А жаль, это настоящая «Виктория», очень хороший велосипед. С ножным и ручным тормозом! Резина почти новая! Такой сейчас марок семьдесят стоит. Хотел купить отдельно колесо — не продают.

Не сказал бы, что это было озарение, но как-то совпало: велосипед — мастерская — юнга с якорем на руке. По крайней мере, повод навестить автомастерскую у меня появился.

— У меня есть знакомый мастер есть. У него мастерская здесь, недалеко, — сказал я. — Могу попросить его починить.