Манхэттенский гримуар - Сэнди ДеЛука

старой государственной больницы. В мае умерла. Я бросила куклу в коробку под кровать — иглы так и остались, — но несколько месяцев мне снилось, как она кричит в каком-то адском месте, подбрасывает в воздух контрольные — мои контрольные — и умоляет вынуть иглы. В конце концов я их всё же вынула и похоронила куклу под ярко-жёлтыми розами «Куин Элизабет» в папином саду — окропила могилку святой водой, взятой из купели в приходской церкви. Сны прекратились — но миссис Реддинг оставалась мёртвой.

Может, я мертва сейчас — знаю это. Может, я на одном из тех тёмных планов, о которых читала: где вибрации низкие, где живут демоны. Ноги покалывает, руки онемели. Слышу голоса — одни ругаются, другие рассказывают о своей боли.

Я вижу себя в зеркале — змеи шипят вокруг его рамы, кости болтаются с краёв. Смотрю внимательно — я залита кровью, по лицу тянутся мясистые потоки. Меня охватывает ярость, когда я слышу голос Мохо. — Верни мне моё, сука.

Вижу тень — темнее, чем самые тёмные черноты этого места… прежде чем чувствую его дыхание на затылке. Снова смотрю на себя. Окровавленная сумка с сердцем Дэйва всё ещё перекинута через плечо.

— Слышала, что я сказал? — Мохо хватает меня, разворачивает. Нас обоих вдруг охватывает пожар. Оранжевые языки пламени лижут наши тела, пока потерянные души кричат в агонии под нами. Но ни один из нас не горит. Он улыбается, пристально смотрит мне в глаза: — Твоя сестра — там, знаешь. Я так много раз был с ней, что даже вернулся через Мартина — специально, чтобы снова и снова заниматься с ней.

Вспоминаю сон об Элли — кровь хлещет между ногами.

Читая мои мысли, Мохо смеётся. — Твой друг Рико тоже там. — Он наклоняется ближе — губы почти касаются моего лица. — И твой сердцеед Даниэль. Он не такой святой, каким ты думаешь.

— Всё, что ты говоришь, — ложь. — Руки, ноги, тело медленно обретают чувствительность. Порезы на лице болят, спина — будто переломана пополам. Тяжесть окровавленного баула усиливается, пока я смотрю в ненавидящие глаза Мохо. — И я больше твою ложь не слушаю.

— Я единственный, кого тебе нужно слушать, сучка. Я буду рассказывать тебе истории о мире, который ты покинула, и год за годом ты будешь плакать, вспоминая свой любимый город и всё, что могла бы сделать.

— Ты мёртвый, — говорю ему. — И как только умрёт Мартин — когда ему введут смертельную инъекцию за то, что он сделал, — ты больше никогда не сможешь ходить по земле.

— Неправда. Всегда найдётся кто-то готовый сыграть в мою игру. Мёртвых — пруд пруди. Я воскресил их бесчисленное множество. Они уже ходят там, среди живых — незамеченные. Они будут помогать мне по первому зову.

Когда пламя расступается, за новым огнём я вижу поля надгробий — на коленях ползут скорбящие. Они смотрят на нас — мёртвые, кровавые глаза, ладони вверх, плоть разодрана — видна кость и синие вены. Их печаль наполняет меня. Хочется схватить их всех — принести туда, где есть свет, где Будда, Мария и Иисус улыбаются со сложенными в молитве руками, где красота чистых и безгрешных душ способна сделать всё хорошо.

Но ничто не хорошо, и мы уплываем дальше в Ад — над телами, висящими на расщеплённых ветках деревьев: руки сложены в бесплодной молитве, рты открыты в вечном крике. Температура меняется, жара рассеивается — мы плывём над местом, где матери тщетно ищут детей, которых никогда не найдут, — в неглубоких могилах, в кишащих крысами переулках и в бесконечных авеню засыпанного снегом города. Холодно, и снег идёт — как в те последние дни на земле.

— Разные уровни Ада, — говорит мне ДеКанн. — Мы приближаемся к твоему вечному месту мучений. Но я могу отпустить тебя — если скажешь, что хочу знать. Скажи мне, где она спрятала моё заклятье. Скажи сейчас — и я освобожу тебя.

Его чёрные глаза смотрят на меня — ждут ответа.

Я улыбаюсь. Она медленно, намеренно сходит с лица. — Пошёл ты.

Мохо рычит от злости, хватает меня за руку и бросает вниз. Снег быстро засыпает меня — жжёт раненое лицо, причиняет боль всему телу. Он поднимается вверх — плывёт прочь и растворяется в темноте. Слышу крики проклятых, пока снег прилипает к волосам. Потом снова слышу его голос. — Отсюда нет выхода.

Смотрю на окровавленный сёрток. Снимаю с плеча. Нужно действовать быстро.

Я приседаю и пытаюсь открыть сумку, — но руки — холодные и застывшие — ужасно болят. Тру ладони, потом приподнимаю свитер, прикладываю руки к груди и заправляю свитер обратно снизу. Немного тепла растекается по пальцам и запястьям.

— Всё в порядке. Всё будет в порядке, — говорю я себе, — но потом слышу ужасный смех Мохо, и сердце падает. Смотрю вверх — вижу, как он спускается ко мне.

Я вытаскиваю руки из-под свитера, открываю сумку и достаю сердце. Ужасное — кровь запеклась над свисающими клочьями плоти. Клянусь — оно пульсирует с каждым ударом, пока голос Дэйва меня мучает. — Да пошёл ты сам, — говорю ему. Бросаю его в сугроб и начинаю рыть в ледяном белом.

— Стоп. — Мохо близко — слишком близко. — Я приказываю тебе — стоп.

Я бросаю сердце в вырытую яму, потом зачерпываю снег и