Манхэттенский гримуар - Сэнди ДеЛука

она выливала кровь из сердца Дэйва над алтарём, бросала засохшие лепестки в алые лужи и закапывала жуткую вещь в снег у каменных стен церкви. Она говорила мне: «Делай, как я показала, — и мир будет в безопасности от Мохо, от Мартина».

По обычно оживлённой авеню ходят несколько человек — но, кажется, не замечают меня на ступенях дома. Жду, пока они добредут до угла, прежде чем ступить на тротуар, даже не зная, с чего начать.

Машину я не могу вести. Улицы опасны. Автобусы и метро, наверное, не работают. Как, чёрт возьми, добраться до Гарлема? Что-то внутри говорит — мне суждено вернуться в церковь и что каким-то образом я туда доберусь. Смотрю на снег у ног — вижу что-то блестящее в белизне. Нагибаюсь. В снегу — крошечный амулет: клетка с птичкой, красный с серебристыми крапинками, мерцает. Поднимаю — не могу оторвать от него взгляд. Когда-то я потеряла похожий амулет в снегу — в детстве, ещё в начальной школе. Глядя сейчас на этот — возвращаюсь мысленно к тому времени, когда мы с Элли ходили в аптеку на углу после ужина каждый вечер.

Её держала пожилая пара — магазин был хорошо снабжён сладостями и леденцами. Там был старомодный содовый фонтан, где на блестящих стойках подавали мороженое и картошку, а на стойке стоял жевательный аппарат, набитый жвачкой — всего за пять центов. К жвачке всегда прилагался маленький пластиковый амулет. Мы с Элли жили ради этих вещей — ящики были у нас набиты ими. В холодный декабрьский вечер маленький амулет — красный с серебристыми крапинками — упал мне в ладонь, когда я опустила монетку и покрутила ручку. Я сунула его в карман — рада была красивому сокровищу. Мы пили газировку и хихикали, когда в магазин заходила пара старшеклассников — загорелых, в обтягивающих джинсах. — Вот этого возьму, — прошептала мне в ухо Элли, когда тот, что выше, улыбнулся в нашу сторону. — В твоих мечтах, — прошептала я в ответ, кивая на длинноногую болельщицу, которая зашла в магазин и взяла парня под руку.

Не растерявшись, мы допили газировку, потом час или больше разглядывали комиксы на деревянных стойках в глубине магазина. Когда чёрно-белые часы над фонтаном показали семь — мы быстро расплатились за выбранные книжки и пошли домой: хихикали, толкали друг друга и веселились с той невинной, беззаботной лёгкостью, которой никогда по-настоящему не узнали бы снова. Папа ждал у двери, и как всегда ругал за то, что мы задержались, — глаза у него блестели: наверное, вспоминал, что сам делал то же самое в детстве. Когда я добралась до своей комнаты — залезла в карман. Амулета не было. В ту ночь пошёл снег, потом несколько недель стояла зима. Тротуары оставались в снегу, пока не пришла оттепель, — до другого вечера, когда мы с Элли снова зашли в любимый магазин. Я всегда смотрела под ноги, когда ходила, — и той ночью наблюдала, как тающий снег стекает с тротуара в канавы. Нашла свой потерянный амулет поверх сугроба. Он был таким же совершенным и блестящим, как в тот момент, когда упал мне в ладони недели назад.

Интересно — что стало с тем амулетом. Может, это тот самый? Может, Элли положила его сюда, чтобы я нашла? Может, она хранила его все эти годы и ждала именно этого момента — чтобы я вспомнила о ней, вспомнила нас.

Пока воспоминания меркнут — я сама не знаю, как долго стою на пустой улице. Сую амулет в карман и смотрю на окровавленную сумку. Кто-нибудь вызовет полицию, если увидит. В квартале отсюда — газетный киоск. Я быстро иду к нему. Оглядываюсь — позади тянется алый след. Живот подводит. Клянусь — чувствую пульс сердца.

У киоска никого нет — только горы газет. На крючке за прилавком висит прозрачный дождевик. Тянусь к нему — не могу дотянуться.

Длинная рука вдруг тянется мимо меня и снимает плащ. — Я тебя искал, подруга.

Я резко оборачиваюсь. — Рико! Как ты…

Он мягко снимает у меня сумку с плеча и заворачивает её в жёлтый дождевик. Улыбается — но глаза грустные.

— Меня выпустили — сказали, нашли новые улики. Сказали, всё, что на меня было, оказалось подставой. Без извинений, правда. Дали деньги на автобус и сказали убираться. Сволочи — мне надо подавать на них в суд.

— Мне нужно в церковь. Подашь потом.

Он тихо смеётся. — Анна рассказала мне всё. Я знаю, что случилось с копом.

— Ты слышал о Данэиле?

— О Харрисе? Да, его застрелили. Знаю ещё — они нашли комнату, забитую всяким дерьмом высоко в твоём доме — блокноты о том, как подставлять таких олухов, как я. Они жертвовали людьми годами — оформляли это как убийства и потом подставляли кого-нибудь. Чёртов город. Как давно это продолжается? Представь — сколькими ужасными способами люди умирали на протяжении лет. Всё может быть связано с ДеКанном, с его больными ритуалами. — Он держит дождевик прижатым. — Чёрт, я же прямо-таки ощущаю пульс этой вещи.

— Ты знаешь, что это? — спрашиваю я — сама едва верю. — Я много спала в тюрьме. Анна ДеКанн навещала меня во снах. Знаю, что ты сделала, и знаю, что нужно делать.

— Церковь, — говорю тихо.

Он кивает, делает знак в сторону жёлтого такси на другой стороне улицы — я не замечала, что оно занято. Водитель выглядит добрым, но усталым — кажется, знает Рико. Опускает стекло. — Еду до 150-й, дальше нет.

— Отлично.