Тихое - Евгений Огнев

Пришедшие к нему люди тоже чувствовали на себе действие потока и в большинстве своем продолжали приходить, чтобы вновь его испытать. С каждым разом «ангелы» ощущались ими все ближе, они будто и сами стремились пройти сквозь невидимую завесу между мирами и одарить грешный мир своей благостью.

И вот наступил август 1996 года…

* * *

Пашка не особо обрадовался найденному тайнику Стяжкина. Нет, дневник, который столько объяснял, – это, конечно, здорово. Но Саня мог бы сначала сообщить, что нашел его, а уже потом его читать. Фотограф разломал не меньше половины полов на первом этаже, прежде чем сообразил, что не слышит никаких погромов сверху.

Потный и вымотанный, он поднялся на второй этаж и обнаружил Саню, который тихо сидел в комнате, полной осколков. Подсвечивая телефоном начавшие желтеть страницы, он бегло читал строчку за строчкой и даже не заметил появления Паши.

Фотограф очень многое хотел сказать ему об этой ситуации. У него было немало слов, большей частью, конечно, непечатных, о том, как именно он устал выламывать доски, не везде, кстати, и прогнившие, да еще и делать это голыми руками, без инструментов. О том, что имелось немало оснований сообщить о находке сразу же, не дожидаясь еще сотни заноз в Пашкиных пальцах. И о том, что он думает о нехорошем человеке, который дает другу вот так вот впустую тратить время и силы, пока сам нехороший человек сидит себе спокойно, ну не на заднице если, то на коленях, лениво почитывая чего-то там.

Но когда он подошел ближе, то увидел перекошенное от ужаса лицо Сани. И слезы, которые текли из его глаз без остановки, оставляя следы на грязном от вездесущей пыли лице.

– Сань? – неуверенно спросил Пашка.

Саня дочитал и не столько отложил, сколько выронил ежедневник из рук.

– Господи, – прошептал он, а дальше перешел на отчаянный крик: – Что за кошмар-то!

Пашка присел рядом:

– Сань, чего там?

Пашка места себе не находил. Он, бывало, видел Саню грустным. В смысле, если уж быть совсем честным, он реже видел Саню веселым. Но даже когда у Кузнецова случилось то расставание, из-за которого ему явно было очень тяжело, даже тогда он едва ли был похож на себя нынешнего. Что бы он ни прочитал там, в этой покрытой черным заменителем кожи книжечке, это перевернуло его мир с ног на голову. И Пашка понял, что не хочет, очень не хочет знать, что там написано.

Но Саня заговорил, и остановить его фотограф тоже не смог.

Без подробностей, делая сухой пересказ, будто бы уже в своей голове написал об этом короткую новостную заметку, Саня рассказал ему все. Все, что было написано в ежедневнике Абрамова. И все, что смог наконец вспомнить сам благодаря этим записям.

А Пашка слушал, и от диссонанса между тем, что именно он слышал, и холодным спокойным тоном рассказчика ему становилось так неуютно, что прогнившие стены дома начали давить на него, и вся окружающая разруха представилась кадром из какого-то фильма ужасов. Хотелось сбежать черт знает куда, лишь бы подальше.

– Вот так, – сухо подытожил Саня. – Это, к слову, многое объясняет. Я имею в виду мои выпадающие воспоминания. Черт, да я же умер. Вот здесь, в этой самой комнате. Хрен его знает, сколько клеток мозга успело тогда откинуться. Прежде чем…

Фотограф попытался переварить информацию. Услышь он это неделю назад, позвонил бы в скорую. Навещал бы потом Саню в психушке, апельсины бы, конечно, ему возил. Но упек бы его туда без тени сомнения. Только не после того, что он сам пережил. Не после голой девицы из племени шусов. Не после того, что она ему показала.

Вспомнив о ней, Пашка спросил, даже не столько потому, что хотел знать, – нет, знать все еще хотелось как можно меньше, – но чтобы хоть как-то сменить тему:

– Слушай, а насчет… Ну, моей голой шуски.

Саня отрицательно покачал головой:

– Нет. Ни слова. В исследованиях Абрамова ни о чем таком не всплывало, а историей Тихого он, похоже, даже в качестве хобби не интересовался. – Саня усмехнулся. Невесело совсем, это была злая горькая усмешка. – Ирония в том, что узнай он, что происходило в Тихом, то, может, и притормозил бы свои попытки добраться до источника потока. Понял бы, что просто не может такого быть, чтобы именно отсюда до Рая было ближе всего.

Саня снова ударился в грусть и сожаления, и Пашка попробовал сделать то, что обычно делал его собеседник. Попытался слегка остудить атмосферу, перейдя от эмоций к холодной логике.

– Так, ладно, – произнес Пашка. – Значит, твари из стекол… Ага, с ними понятнее. А что насчет Богданова и Залепина, что-то я не пойму? Ты же хотел…

Саня вскочил, напугав фотографа:

– Твою ж, Пашка! Ирина!

И, поскальзываясь на валяющихся осколках, рискуя упасть в них и израниться, журналист кинулся к выходу, продолжая уже на ходу:

– Твари охотятся за ней!

* * *

Когда Саня учился в старших классах, он не был отстающим на уроках физкультуры. Был где-то посередине: едва сдавал нормативы на тройку-четверку, но сдавал. И никогда не приходил в беге последним. Но тут, как говорится, был нюанс.

К восьмому классу его сочинения по литературе стали участвовать во всяких московских ученических олимпиадах. И хоть не всегда занимали там первые места, но уверенно входили в тройку победителей. Поэтому летом перед девятым классом ему поступило предложение сменить школу. Осенью он пошел в гуманитарный лицей, где учились дети интеллигенции, дипломатов и чиновников, которые, очевидно, готовили сыновей и дочерей себе на смену. Школа в промышленных масштабах поставляла студентов в МГИМО, а некоторые и вовсе уезжали поступать за границу. И поступали.

Ребята в этом гуманитарном лицее учились, без всякой иронии, умные. Большинство, помимо школы, занималось еще и с кучей репетиторов. Но вот в чем они хороши не были, так это в спорте. Считалось, что прийти на урок физкультуры – уже огромный подвиг. Достаточный, чтобы нарисовать такому ученику пятерку в аттестат. Быть среди этих ребят «средним» значило, что твоя физическая подготовка околонулевая.

Но сейчас Саня мчался по Тихому так, будто весь ад коллегиально принял решение во что бы то ни стало догнать его. И в чем-то это было правдой, только преследовала Преисподняя не Кузнецова, а его старую знакомую.

Как она в это ввязалась? Почему твари из стекол объявили на нее охоту? Саня понимал, что не узнает этого, пока не найдет Ирину. Но искал