Тихое - Евгений Огнев

«Правду» – означает, что ты не будешь искажать факты, то есть не станешь лгать.

«Ничего, кроме правды» – означает, что ты не будешь вплетать в правду ложь. По сути, превращая в обман все тобой сказанное.

А вот «всю правду» – означает, что ты ничего не утаишь. Потому что промолчать, не сказать какую-то важную истину – тоже равносильно лжи. Просто прячешь ты ее за молчанием, а не за лживыми словами, вот и все отличие.

Но сейчас Саню это не трогало. Неважно, что она не рассказала о Маришке. Ирина ему отчаянно нравилась, да даже если бы и нет, она не заслуживает той участи, что ее ждет. Никто не заслуживал. Нет, мама, никто! Ты не имела права…

* * *

В Тихом вечерело, а на небо вновь заползли густые тучи. Отчего становилось еще темнее. И страшнее.

Маришка просыпалась несколько раз, но чувствовала себя разбитой. Она не помнила, что происходило ночью, не понимала, отчего мама и бабушка так взволнованы. Почему на их лицах, шеях и руках царапины и кровоподтеки. Не знала, что оставила их самолично. А еще у нее болели запястья, и она не понимала, почему на них такие следы, будто ее связывали.

Сейчас девочка снова спала.

– Может, не стоило давать ей заснуть, Ирин, – сказала мама. – Сейчас сил наберется и, если ночью… если они опять полезут, снова будет к ним порываться. Поди, разбудить, чтоб ослабела к ночи?

Ирина посмотрела на дочку и отрицательно покачала головой. Еще больше мучить ее не хотелось.

– Свяжем опять, если что.

Как только солнце спряталось, Ирина с матерью начали с тревогой прислушиваться к любому шуму от окон. В какой-то момент дочь не выдержала:

– Слушай, мам, может, разбить их?

– Из осколков полезут.

– Выкинуть куда подальше. Как ты сделала с соседскими окнами.

– И всю жизнь будете с Маришкой тут сидеть? Они не отстанут, осерчают только еще сильнее. Ночь вы поспите, успокоитесь, а назавтра пойдете в магазин, и там прямо из витрины полезут на вас. Они ведь и днем могут, если освещение правильное. Нет, надо пережить это. За мной ведь они тоже охотились. За всеми нами, кто тогда, в августе девяносто шестого, пришел, чтобы Кузнецовым помочь. Но отстали.

Ирина в шоке посмотрела на мать:

– Кузнецовым? При чем тут они?

– Как это при чем? С Даши Кузнецовой вообще все это и началось. Это она с Абрамовым в магазине столкнулась да разболталась. Сходила к нему, увидела этих… ангелов, прости господи. Она и меня потом к нему привела. Да и вообще была главной активисткой там. Если бы Абрамов ее не осадил, она бы все Тихое к нему притащила. Но он уж сказал ей остановиться, больно много нас стало. Абрамову это все было уже неудобно и мешало работе. Мы даже в стеклянную комнату его перестали все помещаться. Кстати, и дом тот это она ему выбила в администрации. Уговорила тогдашнего главу, как же его… Валера Богданов. Сын у которого потом тут начальником колонии стал. Да, бегала к нему, выпрашивала: ученый человек к нам приехал в поселок, сейчас открытие сделает – на весь мир прославимся! Отдайте ему тот дом на отшибе, который себе дачей какой-то бандит из Черметска строил. Да и пропал: убили его, а наследников не нашлось, так что дом стоял ничейный. И выбила же. Ну, Дашка бойкая была. А после того как поток на себе испытала, ее вообще было не остановить. Кукухой тронулась, честно говоря, в такую фанатичку превратилась. Даже дверь в гостинице, где Абрамов первое время жил и фокусы свои, теперь уж знаю, нечистые испытывал… Так вот, даже ту дверь Даша знаком этой спирали пометила. Требовала комнату, если не всю гостиницу, в музей превратить! Мол, важное место, историческое, если не святое! Сюда потом паломники будут со всего света ехать, смотреть, откуда все началось.

– Мама Саши?

– Она, она, да. И вот август. Вечер уж занимался. Ты шлындала где-то с подружками. Папка твой, как всегда, в рейсе. С улицы ее услыхала, бежит орет. Зовет меня! Пойдем, говорит, Светлякова, скорее, да в чем есть, в том прям и беги, быстрее уже! Ну, я побежала. Она по пути всех наших кличет, кто был готов – за нами кинулись к дому Абрамова. А там ее муж приехал как раз с друзьями, тоже из наших. Из машины вынесли Сашку, всего поломанного, в крови… Дышать ему оставалось минут десять.

– Что… – Ирина окончательно растерялась. – Ты сейчас про Сашу? Сашу Кузнецова говоришь? Мам… Он же приходил недавно, помнишь? Это он сумку мою принес!

Валентина округлила глаза, потом вздохнула, отрицательно качая головой:

– Ты уж дослушай, Ирин… Вот как сейчас тебя вижу, так же близко на Сашку смотрела. Его тащили в стеклянную комнату, а из него уж столько крови ушло… Кости торчат, на лице месиво из синяков и ран, кошмар какой-то… Видно было, что осталось ему совсем недолго, да и то, что осталось, – не жизнь, а сплошное мучение…

В этот момент Ирина вздрогнула и закричала, услышав стук. Кто-то ломился с такой силой, что старенький барак вот-вот должен был рухнуть.

– Ирина! Ирина, ты здесь?

– Саша? – удивилась она.

* * *

Саня был рад услышать ее голос – жива, значит. Но когда она открыла дверь, то понял: все очень плохо. Она бросилась обнять журналиста и так сильно прижалась, словно он стал последней соломинкой, за которую она способна держаться.

– Оно… полезло из стекла и напало на тебя? – спросил Саня.

Ирина отстранилась и удивленно посмотрела на него:

– Ты… знаешь? Нет…

– Нет, не вылезли пока эти мерзостни.

Из темноты дома за спиной Ирины появилась ее мать. Возраст согнул ее, скомкал лицо морщинами, но он прекрасно помнил эту строгую, даже в чем-то надменную женщину. Валентина Светлякова посмотрела на Саню задумчиво и сказала:

– Если б вылезли, мы бы тут все уже мертвыми лежали. Впрочем… Как-то же тебе удалось. Как-то тебя мать спасла. Они же и за тобой приходили, верно?

Саня кивнул. Ирина вопросительно посмотрела на него:

– О чем вы говорите?

Валентина кивнула на Пашку:

– Это кто?

– Друг из Москвы… Он, в общем, тоже все знает.

Пашка выдавил из себя приветливую улыбку, но в ответ ее не получил.

– Плохо это, – заметила мать Ирины. – Чем меньше люди знают про них, про поток