Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

– Хулиганкина курит!

Кажется, я захохотала в голос, и от этого стало немного легче. Когда сердце убито, да еще дважды, в теле образуются непонятная пустота, легкость, даже свобода. Ничего страшного уже не случится, оно уже все случилось, все произошло, чего еще-то?! Поджигай что хочешь, режь что хочешь, хуже уже не будет.

– Что вы мне еще-то сделаете?!

Я легко вскочила на ноги. Не то что разбитое колено, даже спина не болела! Накатило давно забытое ощущение, как в юности, когда тело существует будто отдельно: молодое, крепкое, чему там ломаться-то, чему болеть? Нечему болеть. Ничего больше нет.

– Ничего вы мне больше не сделаете! Нечего больше!

Хотелось улететь, вот какая была легкость! Я даже подпрыгнула, воздев руки к потолку, смазала побелку пальцами. На потолке остались смешные следы от пятерней. Как же легко, когда терять больше нечего! Сама становишься легкой, невесомой.

С места я прыгнула в закрытое окно: «звяк!» – и готово. Секундочка полета, а потом смачный «плюх!» костлявой бабкой об асфальт. Смешной звук, будто великан плюнул.

Встала: улица кругом, осень. Машины ездят, прохожие снуют, ветер гонит листья. Чокнутая вывалилась прямо за мной, села на асфальте, улыбается. Правильно, чего ей в пустой квартире, там все несчастные зарезанные уже отомщены, да, Чокнутая?

Я поддела куклу носком ботинка, и она весело подпрыгнула в воздухе, как мячик для сокса.

– Ты же кукла, да? Ты же просто игралась, да?

Пнула второй ногой, не давая упасть, и Чокнутая послушно взлетела, пока гравитация не потянула вниз навстречу следующему пинку. В полете она скорчила недовольную гримасу, и это меня раззадорило:

– А что ты мне еще сделаешь-то, пластика кусок?!

Сразу два ловких пинка подряд отправили Чокнутую в небо, господи, как легко! Я задрала голову и смотрела, как удаляется, уменьшаясь в воздухе, яркая точка, почти пропадает, но тут же вырастает опять… А морда злюща-ая! Смешно.

– Ты не страшная. Мертвым нечего бояться, так-то!

Ноги уже сами попадали по чокнутой пластиковой заднице, будто я всю жизнь так чеканила: раз-два, правая-левая… В глубине грудины под обломком лезвия шевельнулась малюсенькая фантомная боль: сломать бы чертову куклу, сжечь, утопить!.. И тут же ушла: нет. Месть – удел живых, а я-то что? Мне-то что? Чего мне теперь-то?

На периферии зрения мельтешили прохожие: кто-то шарахнулся от нас, кто-то выругался на всю улицу. Откуда ни возьмись выскочила машина и засигналила прямо в ухо. А я шла себе, играя в сокс этой Чокнутой, убившей мое сердце, и было мне так легко, как не было никогда в жизни.

Артем Гаямов

Никто любит меня

Осень начинается в понедельник. Всегда, несмотря на календарь. Просыпаешься ни свет ни заря, смотришь на тяжелые черные тучи, медленно ползущие по крышам старых домов, и бредешь полусонный-полуживой на остановку. Втискиваешься в полный хмурых рож трамвай.

Внутри разит перегаром, по стеклам хлещет дождь. Карман распирает извечный блокнот – всегда наготове, хотя вдохновения нет и не предвидится. А в сумке – бутерброд и банка с мочой, потому что сегодня медосмотр.

Медосмотр означал, что до самого обеда мне придется томиться в поликлинике, ерзая то в очередях, то в кабинетах докторов. Таких докторов, которые все время что-то пишут, пишут, пишут, а глаза от бумаг поднимают один-два раза, да и то лишь для того, чтобы показать, как их все задолбало. Впрочем, нашлись и исключения.

Уролог, например, принялся выспрашивать о моей личной жизни. А когда узнал о полном ее отсутствии, то победоносно покачал головой и сказал, что личную жизнь обязательно надо вести. Видимо, у него с этим был порядок.

Медсестра, больно проколов вену, заметила, что кровь жидкая, как вода. Хорошо это или плохо, я не понял. А старенький очкастый окулист почему-то заподозрил у меня дальтонизм и битый час совал в лицо выцветшие красно-зеленые картинки.

В общем, получив наконец заветное «здоров», я тут же сбежал из поликлиники. Даже Владика, застрявшего у терапевта, дожидаться не стал. Выскочил на улицу, с наслаждением подставил лицо под дождь, будто главный герой «Побега из Шоушенка», а потом накинул капюшон и пошел на работу пешком.

На полпути промочил ноги, потом меня дважды окатили проносящиеся мимо машины, так что, миновав проходную, я подходил к родной термичке, уже снедаемый желанием скорей раскочегарить печи и хорошенько просушиться в тепле. Покрутил ключом, отпирая замок, и услышал за спиной голос Бори-блаженного:

– Здарова.

Он всегда здоровался именно так и вечно околачивался в коридоре, перед дверью своей полутемной захламленной комнатенки. Длинные сальные волосы были собраны в хвост, лицо испещрено морщинами, под глазами висели мешки, и только лишь взгляд, наивный и вечно растерянный, выдавал прячущегося внутри ребенка.

– Привет, – бросил я через плечо, заходя в термичку.

Внутри все как-то сразу наладилось, стоило лишь дернуть пару рубильников и нажать несколько кнопок. Привычно зашумела вентиляция, загудели печи, замерцали, сменяя друг друга, ярко-красные цифры температур, запахло нагревающейся футеровкой, и даже вдохновение – о чудо! – вернулось.

С надкусанным бутербродом я устроился в углу, воровато покосился на дверь и вытащил блокнот, задумчиво забормотал:

– Кровь как вода. Хм… Вода, вода. Вода – ерунда. Вода – не беда. Езда, череда, города, слобода… Стоп! – одернул я сам себя. – Какая еще слобода? Кровь как вода. Моя кровь как вода. Моя кровь – не вода. Не была никогда. Вот! Уже что-то! Не была никогда моя кровь как вода.

Роняя крошки на пол, я быстро записал две строчки в блокнот и спрятал его в карман, едва услышав снаружи голоса.

– Здарова.

– Здоровей видали.

Дверь распахнулась, и в термичку ввалился, потряхивая увесистым пузом, Владик. Красный, запыхавшийся, явно не в духе. С куртки и усов стекала вода.

– Чё ты меня не подождал?

– Да ничего. Просто хотелось оттуда свалить побыстрее.

– Ну вот а мне туда вообще больше не надо – сняли вредность.

– Как сняли?

– А вот так. Легко. Чё-то там, мол, с носоглоткой – печи, окиси металлов и все такое. В общем, у термистов бывает, к вредной работе не годен.

– И что теперь? Пойдешь на третий, к головастикам? Отчеты писать?

– Ага, – усмехнулся Владик. – И в МГУ поступлю. На физфак. Кому я на хрен нужен, Даня? Я – никто. Так что буду работать, как работал. Делать, что делал. Просто без вредности – на час дольше.

– Шеф так сказал?

– Я так сказал. А шеф промолчал. В знак согласия. Он там какого-то очередного крыса ждет.

– Какого крыса?