Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Единорогова сделала неудачную пластику верхней губы в другой клинике. В смысле, досталась уже бракованная, с кривой губой. На губе образовался гнойник, который вылился в пневмонию. Гнойник предстоит вскрывать, и эстетика точно пострадает. Да какая эстетика, выжила бы! Опасное место: «треугольник смерти», там кровоток такой, что… Не помню какой, но, в общем, опасно. Если Единорогова благополучно перенесет свою пневмонию, то, может, через годик (недели две, когда у меня время будет) решится на новую пластику. Есть у меня просроченные силиконовые патчи подходящего цвета. Сделаем Единороговой новую губу.

Укладываю Хулиганкину на ее кровать, выношу готовую Единорогову. У нее быстрая операция. Я делаю только местную анестезию и, конечно, ломаю иглу, рассекая перчатку: слишком твердый пластик.

Из разрыва проступает красная бусина крови. Пока Сонечка пробует губу пальцем, обрабатываю ссадину и меняю перчатку. Медсестра Чокнутая ехидно таращится.

– Трудно будет сделать разрез, – жалуется хирург.

Ну, это мы проходили.

– Минутку, я подготовлю операционное поле. – Непочтительно уволакиваю Единорогову со стола на кухню, закрываю дверь, включаю чайник. Сейчас отмочим пластик в кипяточке, размягчится и разрежется как миленький. – Чтобы операция прошла легче, – объясняю Единороговой. – Только это наш с вами секрет.

Она соглашается, куда деваться, и безропотно выносит и кипяток, и секундную операцию, и долгую сложную бинтовку. Пращевидная повязка не держится на кукольном лице, добавляем «уздечку». Из-под бинтов Единороговой одни глаза видны, прямо Человек-невидимка.

– Готовьте Грустную.

С Грустной все серьезно. Она два месяца (наших, живых месяца, по-кукольному это черт знает сколько лет) ждала пересадки сердца после несчастной любви. Мы не вникали: врачебная этика, да и было не до того. Все эти два месяца (по-кукольному – черт знает сколько лет) мы с Сонечкой это сердце кроили, шили, искали и прилаживали трубочки нужного размера. И каждый раз это новое сердце оказывалось велико! Нам же хотелось, чтобы оно было правильное, анатомически подробное. Только вот правильное маленьким не получается. Сейчас вроде нормальное сшили, должно поместиться, но как ни крути, а разрез будет знатный. Во все туловище будет разрез, как при вскрытии.

Раздеваю Грустную. Халат ей не нужен, только шапочка, волосы убрать. Выношу в операционную, усыпляю.

– Считайте до десяти в обратном порядке. Вы проснетесь, и станет легче.

«Легче» – именно что «легче». Операционная сестра должна уметь лукавить: не «хорошо», а «легче». При трансплантации органов никто не гарантирует благополучного исхода, но легче ей точно станет.

Дезинфицирую операционное поле и мажу йодом. Это устаревшая практика, теперь так не делают: ожог может случиться и аллергии всякие. Но, мне кажется, так солиднее: когда все туловище перемазано йодом, сразу понимаешь, что операция нешуточная. Еще бы: пересадка сердца!

Медсестра Чокнутая следит за мной шальными глазами. Сегодня же поищу нормальную лампу! Хирург делает вертикальный разрез и тут же пересекает другим крест-накрест, иначе сердце не войдет. Подцепляю края крючками. Пластик мягкий, расходится хорошо, обкладываю разрез ватными дисками, скрученными в тампоны, чтобы остановить кровь. Осциллирующую пилу я долго думала, как изобразить, пока не нашла в «Смешных ценах» триммер для носа. Он и стоил как китайская игрушка, и сам – барахло на батарейках, но для нашей операционной – самое то. Пилить, конечно, не пилит, но жужжит здорово.

Сонечка вводит в разрез работающий триммер, я, не отпуская крючков, промокаю тампонами вокруг раны.

– Скальпель… Да быстрее, а то окочурится!

Все нормально, «окочурится» – допустимое выражение в операционной. Подаю скальпель, извлекаю разбитое сердце, бросаю в кювет, театрально качая головой. Но молча: врачебная этика. Быстро подаю новое сердце и расширяю разрез до предела, так, что пластик по краям белеет, угрожая разрывами. Поместится, должно поместиться.

– Швы…

Подаю тридэ-ручку. Катушка почти кончилась, некогда бежать в кладовку за новой. Если хирургу не хватит этого… Вот я растяпа!

– Где шовный материал? Татьяна Васильевна, вы что, в игрушки играете?!

Я не могу оставить крючки, доктор это знает. Пытаюсь передать Чокнутой и слышу грохот: медсестра сверзилась со стола в обморок. Лежит на полу, пятки кверху, глаза закачены. Делаю беспомощное лицо:

– Доктор, но вы же сможете…

Отмахивается одним плечом, пытается приварить сердце за трубочки к кукольной изнанке. Необезжиренной! Твою ж мать, не подумала я, не подготовила поверхность, дрянь медсестра…

Мне уже ясен исход, но я внимательно смотрю в рану, кусая под маской губы: может, и пронесет, изнутри-то кукла не так засалена, как снаружи. И йода немного туда попало, нельзя сказать, что поверхность совсем не подготовлена. Чокнутая лежит в обмороке. У Сонечки ничего не выходит: пластик не пристает к пластику, сердце болтается в полости незакрепленным.

– Пульс падает!

Все-таки бросаю крючки, бегу в кладовку за новой катушкой, запнувшись о Чокнутую. От этого она приходит в себя и садится на полу.

Пластик в кладовке на самом видном месте, специально, чтобы из операционной только руку протянуть. Красного нет. Хватаю зеленый, своротив еще пару катушек (некогда поднимать!), но, когда возвращаюсь, все уже кончено.

Грустная лежит на столе, накрытая с головой. Ее новенькое сердце, над которым мы столько трудились, облепленное лохмами еще мягкого пластика, беспомощно валяется в кювете. Хирург стягивает перчатки.

– Время смерти – семь сорок пять. Сообщите родственникам.

Молча киваю, даже не поправляю, что девятнадцать, а не семь, быстренько прибираю операционную. Сонечка плюхается на кровать и утыкается в телефон.

Грустную я упаковала в черный пакет и положила в холодильник до завтра. Не наткнемся, мы уже ужинали. Попутно сообщила новость родственникам, поговорив с ними по пульту от телевизора, подогрела хирургу молока на ночь, достала печенье. Каждый день кто-нибудь умирает, это часть игры. Завтра Грустная вернется в палату под новой фамилией, с новым диагнозом и новым туловищем: у меня кукольных запчастей в кладовке полный мешок. А пока полежит в холодильнике: играть, так до конца. Зато ребенок уснет спокойно.

Себе я стелю на раскладушке, уступая Сонечке старый диван. Вот уже третий месяц, как она перебралась ко мне, а в доме до сих пор ничего не готово. Ребенку нужно нормальное спальное место с жестким матрасом, а то никакой осанки не будет. Катька вон до совершеннолетия без подушки спала, спинка была – любо-дорого, как у балерины.

Раскладушка скрипит при каждом движении, кажется, даже при каждом глубоком вдохе. Замираю по стойке «смирно» и дышу неглубоко – самое выгодное для сна, к тому же под приоткрытой форточкой. Нет. В собственной квартире давят стены и потолок, бабкина чуйка вопит: «Проснись!» – и глаза распахиваются сами. Где мой сон? Здесь мой сон: на тумбочке