Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Да только я-то не эти! Я-то помню, слишком хорошо помню, как тридцать лет назад глаза врачей над масками собрались в щелочки, распустив по вискам веселые морщинки. Еще ничего не произошло, еще сестра бубнила свое: «Давай-давай-давай-еще-еще-еще-сильней-сильней-сильней!» – а та часть бригады, которой виднее, уже радовалась новой жизни. Радовалась молча, тихо, под масками, будто боясь отпугнуть.

А потом вынули сердце. С неожиданного конца, ну да чего там, большая девочка, знала, куда иду. Я прямо физически почувствовала эту мелкую боль, оглушительную пустоту и страх. Первый и последний родительский страх, который никогда не уйдет и только утроится с внуками. Страх, что сердце теперь живет отдельно. Отдельно от тебя может убиться само и тебя убить, потому что оно же сердце, как без него! Я не думала, я знала: если с Катькой что-то случится, меня не станет. Случилось. И не стало бы, если бы не Сонечка.

Самое страшное, что этому сердцу не прикажешь. Первые годы вообще не объяснишь, что нельзя стоять на подоконнике, опираясь на стекло, тащить в рот что попало. Что в школе нельзя голодать всю неделю, чтобы купить очередную лабуду из ларька. Катька все младшие классы меня изводила. Я тогда далеко от дома работала, обед оставляла дома, да она не хотела разогревать – боялась газа. Я давала денег, чтобы она хоть в школьном буфете перехватила какую-нибудь гадость. Спрашиваешь потом: «Ела?» – «Ела». А сама к пятнице приносит очередную дурацкую игрушку, которая сломается на второй день. Всю неделю голодала, значит. Хорошо, что тот ларек снесли…

Снесли! Я так и села на раскладушке, скрипнув на весь дом. Ларек! Снесли! Лет двадцать уж как! Вот же солянка в голове дырявой: снесли ларек-то!

И налички я Сонечке не даю, только перевожу на школьную карту, с которой ничего лишнего не купишь. Так, и откуда тогда кукла?!

В голове пронеслись новости про маньяков, заманивающих детей игрушками, табун новых и старых болезней, гуляющих через вещи, советская страшилка про спидозные иглы, знаю, что глупость, страх вообще глуп.

– Откуда кукла?! – Сама вздрогнула от собственного вопля. А ребенку хоть бы что! – Соня, проснись! Я должна знать, откуда у тебя кукла Чокнутая!

Бугор пододеяльника разворачивается провалом-лицом ко мне, сонно бормочет:

– Оттуда.

– Откуда?! – Вскакиваю, сдергиваю одеяло.

– Ты чего, ба?.. – Голос испуганный.

– Откуда?! – Трясу за плечо. Я должна знать, что происходит, я должна… – Если ты сейчас не скажеш-шь!..

Строгий голос работает. Сонечка даже глаз не открыла, но говорит что-то похожее на правду:

– У кафе сидела, одна. У самой двери. Ба, она ничья, правда!

Ничья. Мне сразу становится легче, даже стыдно, что ребенка разбудила среди ночи. Черт, точно! Эта Мэри Поппинс пнула свою игрушку к нам под дверь. Сонечка и подобрала. А я дура! Ничего, она чистая, мы же все мылись перед операцией, мы ж хирурги.

– Прости, дружок. Бабка совсем дурная.

Но Сонечка уже спит. Ровно дышит, тихо. Отхлебываю из ее чашки, падаю. Когда лежишь, свет фонаря не так бьет.

Моросит за окном. Кукла Чокнутая – тут же, на подоконнике. («Почему не на посту? Обход у вас, что ли?») Таращится на улицу. Там, в доме напротив, горит окно круглосуточной стоматологии. Угрюмое даже в собственном свете, замыленное-заклеенное белым, а тени все равно видать. Я там была всего раз. Там тоже есть кукла, безымянная «антистресс», такая, с маленькими шариками внутри. Ее пациентам дают, чтобы было что сжимать в руках, пока мясники зубы рвут.

Тень Безымянной торчит на подоконнике, как ребенок, прижавшийся лицом к стеклу. За ней возникает другая тень – побольше, с квадратной головой (в медицинской шапочке), забирает куклу. Значит, кто-то пришел. Не повезло кому-то с зубами среди ночи. Чокнутая смотрит во все глаза и, кажется, опять меняет выражение лица. Чертов фонарь!

Я наблюдаю в надежде уснуть, гадаю, кто там: мужчина или женщина? А если мужчина, возьмет куклу или постесняется? Точно не ребенок, тень высокая. Правда, она тут же садится в кресло, едва показавшись. Тень с квадратной головой вручает ей Безымянную, цепляет на шею тень-салфетку, мне даже кажется, что я слышу щелчок перчатки о запястье: начали.

А куклы перемигиваются! Каким-то третьим сонным глазом я это вижу. Безымянная сидит на коленях у Воеводенко (в джинсах, не разобрать, кто оно там). Кисть крупная, без маникюра, но это ничего не значит: видали мы и мужчин с маленькими руками, и женщин с такими лопатами… Рука легонько сжимает Безымянную: это укол, это не считается, вот сейчас удалять…

Никто не ждет положенные пять минут, чтобы начала действовать анестезия. Уже через три крупная кисть сдавливает Безымянную поперек живота, и кукла привычно терпит, пока… Думаю, она сама не поняла, что такое произошло. Просто что-то лопнуло в кукольном нутре: не швы, не шарики, что-то другое, неощутимое.

Что-то лопнуло, что-то сломалось, и, повинуясь неслышному приказу, Безымянная сама вдруг изо всех сил сжимает Воеводенкину руку. Как оно ее! Сжала так, что Воеводенко взвыл (мужчина), дернулся. Сорвался инструмент, лязгнул о зубы. Кровь. Суета, ватные тампоны, еще кровь. Безымянной попало на лицо, но она улыбается, я вижу это через улицу, сквозь замазанное окно. Неудивительно. Невидимая улыбка Безымянной, понимающий взгляд Чокнутой, мне они кажутся уместными, даже обыденными. И в тот момент я точно слышу щелчок резиновой перчатки: десять, девять, восемь, семь…

Голова звенит. Висок сдавливают предвестники мигрени, как будто я накануне упилась то ли снотворным, то ли вовсе спиртным. Да нет же, это от сигаретного дыма. Точно: в комнате воняет сигаретами. Сажусь на раскладушке, и пружины визжат на весь дом. Не сплю. Правда накурено. Совсем озверели эти лестничные курильщики! Вот выйду сейчас, разберусь, сколько можно уже, у меня ребенок! Только халат накину.

Нашариваю халат, бреду в сторону прихожей, кое-как приоткрыв глаз со здоровой стороны. В правый висок будто воткнули металлический штырь, лучше глаз не открывать и не мотать головой почем зря. Погода, что ли, меняется? Со сна или от мигрени мне кажется, что комнату заволокло сигаретным дымом, будто накурили мне прямо здесь. Может, я входную дверь не закрыла, вот и натянуло в комнату? Нет, закрывала, помню. Сейчас я им…

Лампочка в коридоре бьет по глазам. Выключаю, локтем случайно задеваю дверь кухни. Она открывается медленно, словно нехотя.

Кастрюля на полу. Валяется на боку, разлив вокруг буроватую лужу. Батон в открытой пластиковой упаковке уже пропитался розовым борщом. Вокруг блестит битое стекло в остатках пластиковых рам – полки холодильника. По шкафчикам – брызги борща с ошметками мяса. Белые ножки стола