Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

class="p1">По коридору мелко застучали каблуки, Ильинична включила воду в туалете. Я и не задумалась, чего это она так срочно побежала руки мыть: колокольчик на двери звенел, не замолкая, и я металась от микроволновки к кофемашине, от кухни к кассе, не вслушиваясь ни в начальственные маты из туалета («Дружок, прикрой дверку!»), ни в Сонечкин мультик. Да еще все это перекрикивали медики за дальним столом:

– Сироженко на иглу сегодня напоролся. Бесился, упал в кусты, а там – шприц старый. У нас же по ночам наркоши пасутся во дворе, а охране пофиг. Вот и думай, какой там был гепатит. Ходит теперь, трясется.

На них уже обращали внимание за другими столами, хорошо Саныч подошел и шепнул что-то. Мол, не надо о гепатитах, тут люди едят! У меня даже настроение поднялось на секунду из-за этого незнакомого Сироженко, но тут зазвонил телефон: Ильинична.

– Танюш, не в службу, а в дружбу: найди в зале парикмахершу, лучше Лену, отправь ко мне. Скажи, за ремувером пусть заскочит!

Сонечка держала трубку у моего уха, пока я в перчатках накладывала медичке плов. Ну я и рявкнула на весь зал:

– Парикмахер Лена, пройдите, пожалуйста, с ремувером в туалет, приятного аппетита и хорошего дня!

Медики заржали, парикмахерша сорвалась с места. На секунду мне стало любопытно, что они там стричь собрались, в туалете-то, но звякнула микроволновка, и я тут же забыла про остальное.

Вечером Ильинична мне рассказала. Уже причесанная, без клея в башке, благоухающая этим «ремувером», аж глаза слезятся. Она, оказывается, приклеивала кокошник Дуне и ухитрилась вывернуть себе на голову пол-литра ПВА. Не знаю, какой криворукой надо быть, и она толком не объяснила, только глаза странно бегали. Подклеенную Дуню велела пересадить подальше, за стекло, как будто ее остерегалась.

– Тихо, идет операция!

Щелкаю о запястье резиновой перчаткой – негласный знак начала игры. Надеваю на Хулиганкину анестезиологическую маску, вырезанную из пластиковой бутылки. Края мы оплавили над конфоркой, загнули, чтобы не резались. Шланг до сих пор ни к чему не подсоединен, мне все некогда. Надо уже придумать какой-нибудь игрушечный баллон, чтобы и похож был, и убирался легко, и весил не тонну. Опять из бутылки, ага. Этак ребенок у меня скоро одними бутылками играть станет.

Кукольные волосы торчат из-под шапочки, быстро убираю, чтобы хирург не увидел. Хирург-Сонечка в настоящей медицинской маске, как я, хмурит брови, сражаясь с резиновыми перчатками.

– Все будет хорошо, Хулиганкина. – Я всегда разговариваю с куклами, чтобы не стрессовали на операционном столе. – Считайте до десяти в обратном порядке. Вы проснетесь, и все будет позади.

Дезинфицирую скальпель – нож для бумаги – салфеткой для инъекций. Да сделаю я стерилизатор! Уже придумала: из контейнера для суши и светодиодной ленты. И все приготовила уже, просто не успела сегодня. Надо поспешить, а то салфеток не напасешься. Считаю за Хулиганкину вслух:

– Десять, девять, восемь, семь…

На счет «один» доктор делает надрез.

Кукле Хулиганкиной досталось от жизни, пожалуй, больше всех в нашем стационаре. На боку – шрам от аппендицита, заделанный ярко-красным пластиком с помощью тридэ-ручки. Шов частенько расходится: дрянь этот пластик, и ручка дрянь. Уж чем мы только не обезжиривали, все равно расходится. Всего экстренных операций по разным поводам Хулиганкина перенесла уже штук пять. Две обернулись сепсисом, о чем говорят многочисленные проколы на теле куклы и шрамы от дренажа. От всего этого Хулиганкина стрессовала и, как только ей становилось лучше, бегала на лестницу курить. По ночам, тайком от нас, но запах-то не спрячешь!

И вот докурилась: ей предстоит ларингэктомия. Некрасивая и тяжелая, она навсегда изменит качество жизни Хулиганкиной. Заклепку от джинсов с питьевой трубочкой для формирования трахеостомы я приготовила еще позавчера.

– Тампон! – Подаю ватный диск щипчиками для бровей.

Когда я уже нормальные пинцеты куплю! Копейки же, а ребенку – игрушка! Расширяю разрез вязальными крючками, обкладываю ватными дисками. Сейчас – удаление несуществующей гортани, и можно зашивать. Хирург-Сонечка, высунув под маской язык, примеряется, где резать воздух ножом для бумаги.

Любая бабка на моем месте упала бы в обморок: «Ребенок режет кукол, маньяком вырастет!» Чушь. Ребенок борется со страхами. Переигрывая снова и снова травмирующую ситуацию, делает ее привычной и не страшной. И трех месяцев не прошло, как такая же дуреха (ну, чуть постарше) глупо и буднично зарезала на операционном столе ее мать – мою дочь. Да еще и покрикивала, что поздно привезли. Катька и впрямь тогда слишком долго жаловалась на живот, дважды отказывалась от госпитализации, все боялась… Да правильно ведь боялась-то!

Медсестра Чокнутая (так и не придумали имя) буравит глазами операционное поле. Что делает с куклой игра: у нее изменилось выражение лица. Если днем в кафе взгляд казался веселым, то теперь он погрустнел. С моего ракурса кажется, что кукла скорчила гримасу, будто вот-вот заплачет. Свет так падает, должно быть. Надо уже нормальную лампу купить ребенку.

– Чокнутая, помогайте! – Передаю кукле крючок.

Между пальцами у нее аккуратная лунка, крючок и впрямь помещается. Держит. У Сонечки в разрезе вздрагивает рука, скальпель вылетает из раны, кувыркается в воздухе, царапнув шею хирурга, приземляется на ковер.

– Хлоргексидин! – выкрикиваем мы хором.

Я бросаю крючки и лезу за человеческой аптечкой. Всегда держу под рукой: где игра в хирурга, там и порезы. Нож, конечно, обеззаражен, но мало ли.

– Потерпите, доктор…

Царапина не глубокая, но противная: в самой ямочке под горлом, аккуратная, ровненькая, будто хирург перед операцией захотел потренироваться на себе, но вовремя получил по рукам. Хлоргексидин проливается под тонкий одноразовый халат (их надолго хватает), хирург хихикает. Прижимаю чистым ватным диском. Крови почти нет. Свободной рукой включаю в розетку тридэ-ручку: пора зашивать.

– Трубку. – Подаю заклепку с прикрепленной трубочкой тем же использованным ватным диском. Хирург качает головой. – Татьяна Васильевна!

Стерилизую (салфетки кончаются), подаю пинцетом правильно, расширяю разрез, пока Сонечка вставляет заклепку на место вырезанной гортани.

– Швы. И готовьте Единорогову.

Подаю уже разогретую тридэ-ручку и ухожу в палату-кладовку за следующей пациенткой. Куклы лежат на застеленных полках стеллажа, одна над другой, потеснив соленья, инструменты и чемодан с тридцатилетними детскими шмотками, Катькиными еще, у меня все не поднимается рука выкинуть. Невесело тут: больница есть больница. Поправляю постель Хулиганкиной и готовлю Единорогову: надеваю поверх больничной пижамы одноразовый хирургический халат, как у нас с Сонечкой, только маленький; убираю волосы под шапочку; вынимаю иглу капельницы, не тревожа катетер. Капельницы у нас… Правильно: пластиковые бутылки с запаянной крышкой, чтобы трубочка не выпадала. У куклы вместо вены – тонкая питьевая соломинка от маленького сока, продетая в локтевой сгиб.