Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

– П-понятно.

До обгоревшей юрты дошли быстро – та будто впитывала в себя ночь, пропуская сквозь обожженный остов черноту. Москвин подошел ко входу, обернулся к старухе.

– Иди. Если тебе повезет, она простит тебя, и все закончится.

– А если нет?

Та не ответила – лишь указала тростью на вход.

Москвин вздохнул и вошел. В юрте было зябко – сверху просачивался холодный лунный свет, едва разгоняя темноту, и Москвин, усевшись на колени прямо под черный шанырак, сложил руки в молитве и закрыл глаза.

– Айгуль… – К горлу подкатило, на глаза навернулись слезы. – Мне очень жаль, Айгуль. Я был неправ, я должен был остаться, я должен был предупредить тебя… Айгуль, я…

Снаружи захихикали. Кто-то быстро затопал вокруг юрты, поскребли по тканевым стенам когти, затрещало дерево.

– Айгуль, прости меня. Я долго думал, что почувствовал тогда, когда увидел тебя впервые, там, на кокпаре. Твой взгляд, твоя улыбка… Айгуль, я…

Послышались гулкие шаги. Заревел снаружи одноглазый дэв. Москвин не видел, но знал: тот заглядывает сейчас в прорехи юрты, пытаясь найти его, попасть внутрь. Смеялась ржавой пилой Мыстан-Кемпир. Царапала стены снаружи Жезтырнак. Москвин плакал. Плакал, но продолжал:

– Айгуль, прости меня. Я знаю, такое невозможно простить, и… И я н-не могу никак ис-справить случившееся, но я… Я люблю тебя, Айгуль. Я влюбился в тебя тогда. Я влюбился в твой танец, в твои волосы, в твои глаза. Я понял, что похорон-нил в себе это чувство, понял, что должен был бросить все и остаться тут, с тобой, ведь я никогда никого не любил так, как…

Снаружи выли и метались – юрта ходила ходуном, ветер кричал и рыдал тысячами голосов, пока Москвин, слыша за спиной тяжелые шаги и чувствуя жар чужого дыхания, не закончил:

– Как люблю тебя, Айгуль. Я правда люблю тебя. Люблю больше жизни.

Вмиг все стихло. Москвин разлепил глаза – небо над шаныраком было сине-голубым, светилось яркой ночью, разгоралось тысячами звезд. Те жгли белым, расширялись – и он вдруг понял, что это не звезды становятся больше, а он приближается к ним, взлетая над землей и просачиваясь сквозь черный шанырак прочь из юрты, наверх, куда ему и нужно.

– Я прощаю тебя, – услышал он. А затем увидел Айгуль – все такая же прекрасная, невесомая, в платье, словно сотканном из созвездий, она подала ему руку. – Я тоже люблю тебя. Теперь ты можешь быть вместе со мной.

И Москвин, улыбаясь, полный теплых, словно солнце, спрятавшееся за горизонтом, чувств, взял ее ладонь в свою.

– Я люблю тебя, – прошептал он. – Безумно сильно люблю.

И побежал с ней по дороге из звезд и ветра выше, выше к луне, туда, где никто им уже не помешает, где в его жизни нет никаких обязательств, а сам он может наконец быть честен с собой и любить, любить с первого взгляда.

Там, на земле, в юрте, остывало его тело с разрезанным горлом.

– Отмучилась, бала. Освободилась. Не обманул он, – прошептала старуха. – Позвать кого помочь с телом?

– Жок! – отрезал аксакал, дедушка Айгуль, вытирая кровь с лезвия кинжала. – Сам управлюсь. Иди.

Аже послушно вышла из юрты, взглянула в уже светающее небо. Где-то там, на горизонте, мигали две соседние звезды. Старуха утерла скатившуюся по щеке слезу и пошла прочь.

А на небе, держа за руку Айгуль, искренне смеялся Москвин.

Он впервые любил по-настоящему – и был счастлив.

Мария Некрасова

Чокнутая

Медики футболят полиуретановую задницу. Фантом, это медицинский фантом – игрушка для тренировки. Чтобы эти оболтусы, футболисты хреновы, уколы ставить учились. Вульгарные, крикливые, вечно дымят своими вейпами вонючими. Это медучилище через дорогу – бельмо на глазу. В какое время ни выйдешь – вопли, маты, вонища. ПТУ и есть ПТУ. Это теперь, вишь, «ко-л-ледж».

Нет, они умеют быть вежливыми, когда приходят обедать ко мне в кафе. «Здравствуйте, Татьяна Васильевна, как дела, Татьяна Васильевна?» – твое какое собачье дело? Их в этом ПТУ так учат с пациентами разговаривать. Они и разговаривают со всеми как с пациентами. Строят из себя вежливых, а сами… Фантом беспомощно взлетает над галдящими пэтэушниками, стремится к земле, но получает нового пинка. Да все мы для них фантомы! Все – полиуретановые задницы для тренировки уколов!

Эту зовут Георгий. Один из медиков мне представил на днях. Явился в кафе с этой задницей под мышкой: «Вот, – говорит, – наш друг Георгий». И на прилавок мне это шмяк! Я уж смахнуть приготовилась, ругаться, а гляжу: вся правая верхняя четверть у этого Георгия несчастного не исколота даже, изорвана. В лоскутики, в крошку, насквозь, будто не кололи, а расковыривали! Это они, значит, на нем тренируются так, чтобы нас потом… Такое зло взяло, а этот паршивец мне: «Он совершеннолетний, почти пенсионер, как вы. Можно ему пива?» Выгнала. Саныч, охранник наш, ему еще и всыпал на дорожку.

А теперь Георгия во дворе футболят. Ненужный стал. За моей замызганной машинами витриной (когда уже Ильинична мойщика вызовет?) весь двор ПТУ видать. Машины… Что машины: так, мельтешат. Прохожие иногда в витрину заглядывают, и все встречаются взглядом со мной – неудобно. Торчу здесь, как кукла Дуня, талисман кафе, только раскрашена поменьше.

Один из медиков пнул Георгия особенно рьяно, крутанулся, да и сам полетел ничком. Лежит, корчится, держится за ладонь, поранился видать. Остальным хоть бы что: стоят к нему спиной, прилипнув к решетке забора, и пялятся на… Не очень-то мне видно, куда они там пялятся, я даже на цыпочки привстала: любопытно же.

Красотка! Мэри Поппинс. Черное глухое платье в пол, высокая прическа, благородная такая, это на ноябрьском-то ветру! Поди такую сохрани хоть пять минут, а эта идет себе… Да не идет, скачет козой! С ногами что-то? Немудрено, что эти медики прилипли к забору и так уставились. Еще и свистят, небось.

Странная походка, правда. Я все глаза сломала, пытаясь разглядеть, что это с ней. Мэри Поппинс передвигалась короткими прыжками, вскидывая поочередно то одну, то другую ногу, будто танцевала или… Игра такая есть, когда носками подкидывают маленький мячик. При каждом движении Мэри в воздух взлетало что-то мелкое, побольше мячика и поярче, игрушка и игрушка, чего там. Но Мэри так сосредоточенно ее подбрасывала, будто от этого зависело что-то важное.

Прохожие шарахались. Вокруг Мэри уже образовалась мертвая зона, я видела движущуюся прореху в толпе с единственной черной точкой. Красивой черной точкой. За пятьдесят, как мне. Макияжа не разглядеть с такого расстояния, но если и