Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

показало, что будет мальчик. Рита радостно выбирала игрушки и одежду, спорила с Москвиным насчет имени, выбрала голубые обои для детской и даже подыскивала секции, в которые хотела бы записать сына, когда он подрастет.

Москвин тоже проникся духом скорого отцовства – воспоминания о Казахстане выветрились из головы сухим потоком, и только ночное небо нет-нет да вызывало какую-то тревогу. Тогда он докуривал сигарету и шел спать – думать о случившемся не хотелось.

В палату Риту положили заранее – на последнем УЗИ врач долго хмурился и предложил лечь на сохранение.

Из роддома позвонили в три ночи.

– Приезжайте, – безразлично бросили по ту сторону.

Что-то было не так. Москвин сразу почувствовал противный кислый привкус утраты во рту. Быстро собравшись, нашел такси и добрался до роддома.

Встретил его в коридоре седой врач. Сморщившись, как от зубной боли, он начал объяснять: иногда запланированные роды идут не по плану, и пускай таких случаев мало, но они все-таки есть; наши врачи сделали все возможное для спасения ребенка, но, к сожалению, тот родился мертвым; не переживайте, жена у вас молодая, и все впереди, ведь неудачные роды не гарантируют, что в будущем не получится, и…

Москвин слушал, и слушал, и слушал, и руки его дрожали, пока он пытался осознать все сказанное. Его сын, Рома, которому уже купили коляску и игрушки, которого собирались записать на карате, которого отец научил бы кататься на велосипеде и мастерить арбалеты, он…

– Вы в порядке? – Из мокрой пелены показалось лицо врача. – Нашатырчика?

– Я… – Москвин захрипел. – Не нужно. Где Рита? Как она?

– Физически ваша жена здорова, но есть другая проблема.

– Ч-что с ней?!

– Вы курите? Пойдемте выйдем, курить хочу невыносимо.

Не дожидаясь ответа, врач направился к лифту. Москвин на негнущихся ногах пошел за ним.

Перед роддомом врач присел на лавочку, достал из кармана пачку, закурил.

– Видите ли, Маргарита тяжело перенесла смерть ребенка. Психика от подобного стресса пострадала, в результате чего она, как бы это сказать… Начала бредить. Кричала, что ребенок жив, но вместо человеческой головы у него конская, а на руках и ногах – копыта. Страшное дело, само собой. Потеря ребенка – ужас.

Москвин замер, не дыша.

– Мы вкололи ей успокоительное, сейчас она спит. Думаю, проблем с физическим состоянием не будет и мы довольно скоро сможем ее выписать. Вы понаблюдайте за ней, поддержите ее – сейчас ей как никогда важна ваша поддержка. Высок риск депрессии – если заметите суицидальные наклонности, лучше обратитесь к специалисту, не пренебрегайте этим. Хорошо?

– Х-хорошо… – Москвин с трудом сглотнул. – Спасибо.

– Езжайте домой, – посоветовал врач, бросив бычок в урну. – Отдохните. И примите мои соболезнования. Мы правда сделали все, что было в наших силах.

Москвин ехал домой, а горло словно сдавило в тиски. Он не помнил, как вернулся, поднялся по лестнице в квартиру, открыл дрожащими руками дверь.

Он помнил только болезненный сон, в котором Айгуль, бледная, лежала на столе и рожала ему ребенка с головой коня – а затем, сипло смеясь, умирала, и душа ее, белесая и тонкая, сизой дымкой от врачебных сигарет утекала вверх, сквозь черный шанырак, в темнейшее беззвездное небо.

Риту выписали спустя неделю. Москвин забирал ее, бледную и безжизненную, из роддома, пытался разговорить, успокоить, обнять – но она лишь безучастно смотрела пустым взглядом мимо него, мимо всего, просто мимо.

– Я знаю, он живой. Он был живой. Не такой, как остальные, но был, – прошептала жена ночью, лежа в кровати. – Он проржал мне «мама». Он стучал по столу копытцами. – И заплакала тихо, поскуливая и подвывая.

Москвин обнял ее – Рита была холоднее ночи. Холоднее звезд.

Трупик сына они похоронили тихо. Москвин старался не смотреть в маленький гробик, не понимая, чего боится больше: увидеть своего мертвого ребенка или разглядеть вместо головы лошадиную.

Потянулись одна за другой серые полумертвые недели – Рита с трудом ела, целыми днями лежала на кровати и почти не говорила, лишь повторяла и повторяла, что ребенок был жив.

Москвина душила вина. Он с трудом засыпал, боясь опять очутиться во сне с Айгуль, тонкой и холодной, которая будет напоминать ему об обмане, рожать детей с головой коня и смеяться над ним, жалким и беспомощным.

– Отрежь мне голову… – прошептала однажды ночью Рита. – Как тому козлу. Вскрой горло, перепили позвоночник. Отдай мое тело на растерзание. Оно не нужно мне. Слышишь?

Москвин, леденея, не отвечал, притворившись спящим. Она не знала. Не могла знать.

– Отрежь. Отрежь. Отрежь-отрежь-отрежь-отрежь-отрежь! – бесконечно шептала Рита, не останавливаясь.

А затем рассмеялась – булькающе, глухо. Не своим голосом.

– Отрежь, Артем. Сыграй мной в кокпар. Зачем еще нужно мое тело? Зачем нужна я? Воспользуйся мной, как воспользовался ею. Давай же.

Москвин изо всех сил зажмурился, боясь открыть глаза. Жаркое дыхание раздавалось сверху – Рита нависла над ним и продолжала безумно шептать:

– Обманщик! Ты убил своего ребенка! Ты обманщик! Отрежь мою голову! Отрежь!

Это «отрежь» ввинтилось в голову шурупами, не отпуская его ни на миг. Рита переходила с шепота на хохот, скакала по кровати, хватала его за руки, царапалась. Москвин позабыл, как дышать.

– Отрежь! Отрежь! Отрежь! – уже кричала она ему в лицо.

И тогда он отключился.

В октябре Риту пришлось сдать в психбольницу – вернувшись из магазина, Москвин застал ее на кухне, порезавшую себе руки и разрисовавшую стены кровью в попытках изобразить орнаменты. Увидев его, она рассмеялась и начала заламывать руки, танцуя неправильный, жуткий танец, выворачивая суставы и напевая себе под нос знакомый мотив.

Это была кара жорга.

Теперь Москвин видел Айгуль не только во сне. Она встречалась везде – в лицах незнакомых девушек, в объявлениях и рекламах с билбордов, в случайных видеороликах на «Ютубе» и телепрограммах, в которых ведущие молча смотрели на него, забыв о новостях. Голос Айгуль напевал ему в сливе труб, мурлыкал во время звонка матери, слышался из колонок со двора. Следы от ее тонких пальцев оставались разводами на окне и появлялись на зеркале, когда он принимал душ.

Москвин сходил с ума. Он больше так не мог. Пытался сходить в церковь, покаяться – но, когда поп с головой коня развернулся к нему, сбежал. Вдогонку неслись крики и смех.

До Караозена он добирался в полубреду – из головы выветрились судорожная покупка билетов, горячечная поездка в душном плацкарте, случайные лица вокзала, незнакомцы-таксисты. Все смешалось, завертелось в черном круге, нависшем над Москвиным черным нимбом и перекрещивающемся по центру. В ушах звучали незнакомые слова на непонятном языке, кто-то будто хватал его холодными