Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Степь за окном такси казалась вымершей, безжизненной: сухие растения тянули к нему крючья-ветки, желтая пыль оседала на стекле, тучи вдалеке кучерявились и чернели, грозясь разразиться проливным ливнем.

Только бы успеть. Успеть извиниться. Она простит, точно простит!

Москвин внезапно понял, что безумно соскучился по Айгуль. По ее легкой полуулыбке, по тонким пальцам, по глубоким глазам… Дыхание сперло.

Аул встретил тишиной. В уже сгустившихся сумерках Москвин искал знакомую улицу, ориентируясь по почти одинаковым заборам и косым домам. Плутая по перекресткам и переулкам, он все громче слышал в голове звонкий смех, сводивший с ума.

Айгуль была здесь! Она пряталась за деревьями, укрывалась в тенях домов, пригибалась за заборами, водя его по кругу, чтобы поиздеваться над ним!

– Айгуль! – закричал Москвин хрипло, встав наконец на середине дороги. – Выходи, Айгуль! Нам… Мне нужно поговорить с тобой! Про…

– Э, щещен! – послышалось сзади грозное.

Москвин не успел развернуться полностью, как по лицу прилетел тяжелый удар.

– Ма-а-а, котакбас. Эу, Айдар! Кара, бул сол орыс! – нависнув над ним, кричал кому-то высокий казах.

Тут же в домах по соседству зажегся свет, где-то залаяли собаки, послышались гомон и топот шагов.

– Где… Ай… – приподнявшись на локте, спросил Москвин, но ему не дали договорить – резкий пинок под ребра выбил из него дух.

Жадно хватая ртом воздух, он свалился на бок. Вокруг собралась толпа.

Аул гудел, как ветер на степной сопке. Женщины причитали и охали, мужчины переругивались на казахском и злобно смотрели на Москвина. Внезапно из толпы вышел Жандос.

– Жандос… – прохрипел Москвин. – Жандос, где Айгуль? Айгуль…

– Она мертва! – сухо отрезал Жандос, с ненавистью глядя на него. – По твоей вине. Зря ты вернулся, Артем.

Москвина затошнило. Он отказывался верить в происходящее – Айгуль мерещилась ему за плечами собравшихся, в размытых темнотой лицах; возможно, пряталась в одном из домов…

Она не может быть мертва! Она ведь…

– Она повесилась. Там, где вы с ней были. Ты воспользовался ее доверием и обманул. Если тебе захотят отрезать голову – я не стану мешать. Ты – мразь, каких еще нужно поискать, Артем!

Жандос харкнул ему в лицо и, выйдя из круга, затерялся в толпе.

Люди вокруг уже кричали. Кто-то подхватил Москвина под руки, поднял, потащил куда-то. Он попытался упереться ногами в землю, но тут же получил удар в живот и обмяк. Блеснуло в чьих-то руках лезвие ножа.

– Токта! – громко закаркали где-то сбоку. Москвин с трудом повернул голову – старая, как степь, старуха, укутанная в черные одежды, указывала тростью прямо на него. – Токта! Оны жибериниз! Ол оны алады!

– Бирак, аже… – встрял кто-то.

– Мен не дедим?! – Старуха стукнула тростью. – Отпустите, говорю! Пускай живет со своим грехом сам! Ну!

Москвина и впрямь тут же перестали держать – и он мешком грохнулся на землю. Кто-то не удержался и пнул еще раз, а затем, ворча, отошел. Москвин получил еще пару пинков, пока наконец не осмелился поднять глаза. Народ расходился, а старуха провожала людей взглядом. Когда последний из местных, сыпля проклятиями, скрылся за забором, старуха посмотрела на Москвина:

– Вон.

И он побежал.

Москвин бежал, прихрамывая на одну ногу и рыдая от распирающей изнутри вины, пока Караозен – темный, враждебный, злой – не остался за спиной, размытый в ночи. Бежал, пока не споткнулся и не упал, понимая, что не хочет и не может встать. Бежал, пока не услышал тихое пение за ближайшим барханом.

С трудом поднялся и пошел на звук.

Айгуль стояла там – безумно красивая, бледная в слабом лунном свете, она заплетала себе косы и напевала заунывную мелодию. Москвин, робея, подошел к ней как можно ближе – а Айгуль, словно почувствовав его спиной, побежала вперед. Вдалеке обернулась, поманив рукой: догоняй!

Едва живой, Москвин припустил за ней – за один бархан, потом за второй, пытаясь ухватить ее за тонкую белую руку, прошептать на ухо самое важное, уговорить остановиться, задержаться, выслушать… Айгуль с ловкостью сайгака прыгала по сопкам, смеялась и дразнила его, крича:

– Ну же! Давай!

Уже выдохшийся, чуть ли не скатившийся кубарем с очередного возвышения, Москвин наконец понял, что ему не догнать Айгуль.

Ведь только сейчас он заметил, что вместо ступней у нее копыта.

Айгуль обернулась, наконец показав ему свое лицо – сине-белое, мертвое, с рогами, выросшими изо лба. А затем засмеялась страшно, громко, раскатисто, указывая на него скрюченным пальцем:

– Обманщик! Обманщик! Обманщик!

И, опустившись на четвереньки, побежала к нему.

Москвин закричал. Споткнулся, но что есть силы рванул прочь от нее. Сзади слышались хриплое дыхание и жуткий смех, ночь стала невыносимо темной, и он, подняв слезящиеся глаза к небу, увидел, что на нем нет ни луны, ни звезд. Лишь черный шанырак возвышался над степью, рассеивая вокруг липкую непроницаемую тьму.

Москвин падал и поднимался, цеплялся за сухие растения, раздирая пальцы, отбил колени и рассек лоб – взгляд теперь застилала черная кровь. Он рыдал, сбивая ноги в безумной погоне, напоминающей страшный танец, но не мог остановиться, потому что над ухом свистело-хрипело-рычало. Нечто, притворяющееся Айгуль, играло с ним, как уже с загнанной добычей, не давало отдохнуть, но и не хватало своими когтистыми лапами, чтобы швырнуть на землю и разодрать в клочья. Москвин мысленно молился всем известным богам и лишь надеялся, что скоро это все закончится.

Впереди из черноты выплыл Караозен. Москвин сделал последний рывок – и понял, что больше не сможет сделать ни шагу. Он грохнулся лицом вперед, закрылся руками и замер, поскуливая.

Рычание прекратилось. Завывал ветер. А затем в нем сухо прошелестело:

– Вставай.

Москвин, дрожа, поднял голову. Та самая старуха стояла над ним, смотря исступленно, но как-то сквозь него. Только тогда, увидев белесые бельма, он понял: старуха слепа.

– Загоняла тебя Айгуль, да? – заскрежетала она. – Сам виноват. Хочешь все исправить?

– Х-хочу… – глухо ответил Москвин и зашелся в рыданиях. – П-помогите, п-пожал-луйста…

– Идем! – велела старуха и, не дожидаясь его, пошла по дороге в глубь аула.

Москвин в который раз нашел в себе силы подняться и зашагал следом, нервно озираясь по сторонам. Никого вокруг не было.

– В-вы же ее б-бабушка, да? Айгуль г-говорила…

– Помолчи! – перебила его аже. – Молись, чтоб она простила тебя за содеянное. Сейчас все зависит только от тебя – меня она уже не послушает. Нечисть ее приняла. Ты сядешь там, в юрте, под черным шаныраком, и будешь вымаливать у нее прощение. Только так ее душу