Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Взвизгнули тормоза, шаркнули шины, я зажмурилась на секунду. Саныч-охранник выругался, звякнул колокольчиком на двери, вышел, значит. Когда я открыла глаза, Саныч уже стоял на улице, размахивая руками, будто надеясь остановить машины, и орал. Что-то глупое, неуместное, что-то вроде «А вдруг к нам в витрину машина влетит!».

А Мэри шла себе через дорогу, так же высоко подкидывая ногами свою игрушку. Машины гудели, с визгом оттормаживались, орал Саныч, а ей будто не было ни до кого дела.

Дорогу она все-таки перешла. Зафутболила свою игрушку куда-то вниз, почти нам под дверь. Коротко глянула на Саныча, одним взглядом вынуждая замолкнуть и почтительно отступить. И пошла себе дальше, уже нормальной походкой, мимо нашей грязной витрины. Когда уже Ильинична мойщиков вызовет?

Буднично звякнул колокольчик, вошел Саныч, а с ним – парикмахерши из салона по соседству. Кукла Дуня за моей спиной от сквозняка шмякнулась на пол, потеряв кокошник. Я подняла, не забыла постучать: плохая примета, когда талисман падает. Посадила куклу на место (потом кокошник приклею) и сразу вернулась в свою колею: «Доброе утро. Карта? Наличные? Приятного-аппетита-и-хорошего-дня».

Хихикнул на телефоне локатор: Сонечка вышла из школы. Двенадцать тридцать три – три минуты после окончания урока. Значит, опять не застегнула пальто, а на улице ветер. Или сменку переобуть забыла, но это не страшно: ноябрь-то ноябрь, а тропинка от школы до кафе пока что сухая, держится. Я заперла кассу, протерла Сонечкин столик, ближайший к моему прилавку, поставила ненужную табличку: «Заказан». Обычно этот стол и так никому не нужен: далеко от окна, ко мне близко, кто захочет так сидеть! Но ребенку приятно, что его ждут; а начальственная Ильинична ничего не скажет, если увидит вообще.

Сонечка прибежала в двенадцать сорок. Незастегнутая, в сменке, зато с новой куклой в руках, довольная!

– Ба, смотри!

Бежит ко мне через зал. Мордашка в чернилах (все еще ручку грызет не с того конца), косичка опять расплелась. Вечно я боюсь сделать туго, и вот… Надо все-таки уговорить ее на стрижку, одни нервы с этими косичками.

– Здравствуй, дружок. А кто не застегнут, и в сменке, и чернила пил под партой, пока учитель не видит?

Смущается. И чихает! Заболела?! Перегнувшись через прилавок, трогаю лоб: холодный. Да конечно, холодный, она же с холода!

– Иди ручки мой. И нос за компанию, ладно? Искупай микробов после школы, они заслужили.

Сонечка ненавидит мыть нос. Да кто это любит! Катька тоже вечно кривилась: кому понравится, когда в ноздрю заливают раствор для капельниц? С собой ношу, как иначе. Заболеет – меня ж с работы не отпустят.

Медлит, глаза бегают от меня к кукле, хочет время потянуть. Ладно, посетителей нет.

– Откуда новенькая? – киваю на куклу.

Рыжую и какую-то наглую: рот до ушей, цветастое платье с узорами, аж в глазах рябит. Таращится прямо на меня задиристо, испытующе. А Сонечка, наоборот, глаза прячет, бубнит как будто прилавку, а не мне:

– В школе подарили… Сегодня праздник рыжих кукол, ты не знала?

Врет. Иногда я читаю ей по утрам несерьезную ленту новостей: как себя вела панда Катюша и какой сегодня дурацкий праздник. Только вот дурацкий праздник сегодня другой, и денег на подарки в школе не собирали. Не научился ребенок врать, и хорошо, и ладно.

– Дружок, что мы говорили о вранье?

Кривится, опускает уголки губ с чернильной полоской. Дожимаю:

– Скажи бабушке честно: «Я опять голодала всю неделю, чтобы купить очередную дребедень из пришкольного ларька». Я не буду ругаться.

(Просто разнесу этот ларек к чертовой матери, только гастрита нам не хватало!)

Теребит куклу, не поднимая глаз, сейчас заплачет. Перегнула, бабка, расстроила ребенка! Нет, я не трясусь. Просто другой внучки у меня не будет. И дочери не будет. Никого у меня больше не будет, кроме нее. Скажем уже это вслух, признаем, усвоим, будем жить…

– Ладно, беги. Сегодня рассольник, твой любимый.

Облегченно вздыхает, убегает в туалет со своей куклой. Раствор для носа у меня не взяла – и не надо. Чтобы успокоить ребенка, достаточно забыть о промывке носа.

Пока Сонечка отмывается, быстренько накрываю ей обед: домашняя тарелка, рассольник из баночки, ложку дома забыла, растяпа, возьму местную, обварю кипятком над раковиной.

Аншлаг начинается между двумя и тремя, когда на обед прибегают все: и медики, век бы их не знать, и весь первый этаж дома, где наше кафе: парикмахеры, стоматологи, даже продавцы из продуктовых магазинов. В этот раз мы успели спокойно сделать уроки. Хоть и задали, как в университете, но Сонечка молодец, быстро справилась. Мы уже и тетради убрали, и мультик включили (у меня маленький телевизор за стойкой), когда явилась в зал начальственная Ильинична и заметила Дуню с отклеенным кокошником.

– Давно? – буравит меня взглядом, будто это я нарочно.

– С утра еще.

– Что ж ты не сказала!

Быстро сгребает куклу и утопывает на каблуках к себе, будто спасла ее от неминуемой гибели. Сонечкина кукла странно глядит им вслед. Смешно, но мне показалось, что у нее изменилось выражение лица. У куклы, у куклы, рыжей, Сонечкиной. Прямо озабоченность какая-то мелькнула, на секунду, как вспышка света: раз – и как не было.

– Как ты ее назовешь? – спрашиваю. – Рыжая?

– Банально, – кривит мордаху Сонечка и с умным видом вглядывается в кукольное лицо. – Чокнутая! Ты только посмотри на нее! Глаза в разные стороны, улыбается!

И правда в разные стороны! Один смотрит в коридор, куда ушла с Дуней начальственная Ильинична, другой – на экран с мультиками. Дети все замечают.

– А ей не обидно будет с такой фамилией?

– В том-то и дело! – Сонечка возбужденно вскакивает со стула, но тут же садится обратно: за прилавком у меня тесновато, не набегаешься. – В том-то и дело, что по этой фамилии ее никто называть не будет: операция-то не нужна! Смотри, какая она крепкая! Будет у нас работать, будем ее звать по имени… Потом придумаем. А фамилия будет Чокнутая!

Железная детская логика. Лично я поняла каждое слово. У Сонечки дома в кладовке целая кукольная больница. Вместо коек – полки стеллажа, вместо нарядов – больничные пижамы и фамилии вместо имен. В больнице же всех зовут по фамилиям. Может быть в палате две Маши, а вот две Ивановы – уже вряд ли. Поэтому мы их зовем по фамилиям, чтобы было как в настоящей больнице. А Чокнутую, значит, не будем оперировать, возьмем в штат.

– Чокнутая так Чокнутая. Ей подходит.