Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

стоит, недавно выписали. Белая в темноте баночка – знак надвигающейся старости. Только нельзя мне стареть, страшно мне стареть. Говорят, с годами перестаешь бояться – наоборот. С годами приходит опыт, а он всегда плохой. Хорошего-то никто не помнит.

Что-то упало в кладовке. Когда я ее разгребу? Потом разгребу. А сейчас – показываю темноте кулак и привычно шепчу одними губами:

– Хулиганкина, я все слышу, вы опять собрались курить на лестнице.

Месяца два уже этой шутке, все не могу нарадоваться. Черт его знает, кто там на лестнице дымит, а ребенку вонь. Никогда не знаешь, какой козел портит тебе воздух, я и придумала про Хулиганкину. Катька вон маленькая боялась соседского перфоратора. Шумел, зараза, весь день, особенно во время детского сна. Я и ругалась с ним… А потом сказала ребенку, что над нами живет большой-пребольшой слон и он пукает. Так Катька чуть ли не ждала этого перфоратора!

С лестницы и правда потянуло куревом. Ох уж эта Хулиганкина! Травит мне ребенка по ночам. Сонечка дышит неглубоко, почти неслышно, должно быть, тоже не спит. Белое пятно пододеяльника: маленький бугорок на огромном диване старше ее самой.

– Не спишь, дружок?

– Принеси водички.

Иду. Фонарь за окном освещает мою раскладушку, остальное – темнота. Раньше я и внимания на этот фонарь не обращала, до дивана-то не достает, чего еще. А теперь надо шторы новые… Да все менять надо, ребенок в доме! Иду на ощупь, телефон не взяла, растяпа.

В прихожей нападает сквознячок вперемешку с сигаретным дымом. Надо уже напрячься да новую дверь поставить, а то совсем ребенка застужу. На кухне вижу полоску света из незакрытого холодильника. Вот ведь Грустная растолстела на больничных харчах! Захлопываю дверцу, щупаю пол: нет, не успел бы холодильник потечь, но хорошо, что я встала. Наливаю воды в детскую чашку, за шумом что-то щелкает в прихожей. Дверь? Так захлопывается дверь!

Подхожу – закрыто. И сквозняка в ногах больше нет. Ощупываю замки, ну так и есть: не заперла! Верхний – захлопнут, а нижний – открыт, заходи кто хочешь. Не захлопнута дверь была, оттого и сквозило.

Сонечка в комнате шуршит одеялом и что-то громко роняет. Иду. Нет, не иду, за водой возвращаюсь. Где моя голова? Теперь иду. Ребенок сидит на кровати, ждет воды, а бабка тут сквозняки гоняет.

– Не буянь! – Протягиваю кружку, но Сонечка не берет.

– Ба, там… – Показывает в темноту.

– Хулиганкина курить пошла? Сейчас я ее!..

– Нет, бабушка, шкаф!

Шкаф рядом с кладовкой, древний, скрипучий, как черт, выкину! Дверца чуть приоткрыта.

– Панталоны бабушкины гулять собрались?

Не смеется. Бледная вся. Может, и показалось мне в темноте? Пощупала лоб – холодный.

– Кто-то маленький дверцу открыл и уронил что-то, а потом: топ-топ-топ… Не веришь?

Под ногами что-то блестит. Ставлю кружку на пол у кровати и тут же напарываюсь на острое:

– Ой! Кусается.

Сонечка берет телефон и светит мне: игла. Хорошо вошла, зараза, почти под самый ноготь. На полу – распахнутая швейная коробка. Жестяная, из-под печенья, немудрено, что она так громыхнула. Иголки, нитки, тряпки – все рассыпалось, аккурат у Сонечкиного дивана. Ребенок подсвечивает, я собираю. Наверное, плохо убрала, когда Грустной сердце дошивали. Дверца-то и правда на соплях, чуть чего – открывается.

– Кому ж это понадобились наши иголки? – спрашиваю. – Может, у нас домовой? Или Чокнутая новую форму пошить себе захотела?

Не реагирует, не слушает. Смотрит на дверь кладовки, бабки будто и нету. Дверь и впрямь приоткрыта, когда ж я щеколду-то поставлю, голова дырявая! Бросаю нитки, дотягиваюсь, чтобы прикрыть. Что-то мешает.

– А ну-ка, покажись, кто там застрял! Кто дверь бабушке закрыть не дает? – Нащупываю на полу, что мешалось, поднимаю. – Мешок от пылесоса, глянь-ка! Не иначе, наша новая медсестра пропылесосить решила среди ночи. Чокнутая, идите на пост! И не шумите, у нас тяжелые больные.

Сонечка вроде улыбается, а видно, что не верит. Поднимаю мешок, и он с шуршанием планирует на пол, оставив мне один клапан. Рамку из неизвестного материала, куда шланг вставляется. Остальная часть – внизу.

– Вот халтурщики, ты посмотри! – показываю клапан Сонечке. – Даже мешки для мусора делать не умеют!

Сонечка смотрит, вертит в руках, подсвечивает телефоном:

– Похоже на это… что мы Хулиганкиной в горло вставляли, только побольше. Забыла, как называется…

– Эх ты, хирург… – Обтираю клапан, бросаю на стол, убираю на место швейную коробку, осветив детским телефоном пол в поисках коварной завалявшейся иглы. Сонечка торопливо пьет из забытой было кружки, не отрывая глаз от моих манипуляций.

– Пациенты, дружок, всегда по ночам шумят, это в любой больнице так.

Закрываю кладовку – опять не закрывается. Включаю свет: м-да, пора кладовочку разобрать. Дальняя полка, с которой спланировал мешок, переломана надвое. На полу – ржавый секатор (забыла, что он у нас есть), лобзик с дачи и огромное плюшевое сердце. Катька мне дарила, классе в восьмом. Страшненькое. С косыми глазами и щербатой улыбкой. С пятном от крема, сто лет назад посаженным. Оно-то и мешает закрыть дверь.

– Что там, ба?

– Полочка сломалась. Вещи рассыпались по полу, вот и все твое «топ-топ». Ничего, вот премию получу, сделаем ремонт в больнице. Кровати новые купим, шкафчики. А то нехорошо, когда полки по ночам падают.

Сонечка уснула быстро, должно быть, ночной балаган с поломанной полкой утомил. А я так и валялась сомнамбулой: не засыпая, не просыпаясь, не приходя в сознание. Где мой сон? Вот мой сон, на тумбочке валяется, рассыпанный. Должно быть, смахнула, когда ложилась. Баночка хорошо освещена паразитом-фонарем из окна. Пластмассовая лента, державшая крышку, торчит вверх озорной кудряшкой. Когда ж это я вскрыть-то успела? Не помню. Вторую неделю верчу эту баночку в руках, не решаюсь, может, и сковырнула когда. Дурная привычка – вечно теребить что-нибудь. Смахиваю рассыпанные капсулы в банку, вроде больше должно быть, не? Да сейчас все так: огромная банка и три капельки (таблеточки) на дне. Дотягиваюсь, отхлебываю из детской кружки. Пока пью, в кладовке опять что-то шелестит. Не иначе, упавшее барахло утрясается. Завтра приберу.

Сонечкин пододеяльник плавно вздымается и опускается. Прислушиваюсь. Есть дыхание, есть, все нормально. Синдром внезапной детской смертности, он у младенцев до года, я еще не сошла с ума. Просто не привыкла еще, вот и все. Да разве к такому привыкнешь?

…А как другие бабушки справляются? Как всю жизнь сами внуков растят, и ничего, веселые такие. Наверное, у них просто нет сердца. Или ума. Или правда что-то черствеет, отсыхает с годами, и появляется это убийственное: «Бог дал – бог взял».