Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

Мигрень так и ввинчивается в висок, ничего не соображаю. Сонечка холодильник, что ль, уронила? Да ей силенок не хватит! Открываю дверь до конца: стоит холодильник распахнутым. Должно быть, потянула на себя кастрюлю (зачем, вон же в хлебнице ее хлопья?) да и вывернула вместе с полками.

– Ох сейчас будем ссориться!..

Молчит: спряталась? Гулять, небось, убежала от греха. Я бы точно убежала, да прибирать надо.

Беру веник, сметаю осколки в сторону, автоматически протягиваю руку, чтобы закрыть холодильник, цепляя глазом его выпотрошенное нутро…

Нога. Еще ничего не сообразив, пытаюсь захлопнуть дверцу, а нога мешает, не помещается. Дотрагиваюсь утрамбовать: прохладная, а все равно бархатная кожица, окоченевшие мышцы не гнутся. И вторая мешает, не помещается. Болячка на коленке, замазанная зеленкой, опять треснула, никак не заживет, сколько уж прошло с той физры?..

Я завопила, только когда увидела сердце.

Эта плюшевая рожа с глазом, подбитым кровавым пятном, сморщенная в ухмылке-оскале, торчала из распиленной грудины. Тряпочная ухмылка ввинтилась в глаза, в голову, и что-то взорвалось у меня в груди, вырвав крик. Гортань раздирало, заложило уши, я не могла и не хотела останавливаться. Казалось, крик защищает, закрывает от всех прочих звуков, образует вакуум. Вакуум, где только я, Сонечка и это злющее плюшевое сердце.

Ноги отяжелели. Не помню, как села на пол, не почувствовав осколков. Тело будто принадлежало не мне, оно превратилось в камень, я вся превратилась в камень, окоченела, как положено трупам, окоченевшие мышцы не двигались, меня больше не было. Сердце убили. Мое сердце убили.

…А бабкин дотошный глаз все продолжал выхватывать грязюку на ладонях, зеленку на коленках, неровно подстриженные ногти, пластик. Зигзаги тридэ-ручки, не скрывающие ран, наполовину отошедшие от кожи, только на волосках держались. Телесные, синие, даже зеленые (кончилась красная катушка, да). Сонечка лежала, сложенная в три погибели, живота я и не видела, только грудину, часть рук и ноги. И клапан от пылесосного мешка – ларингэктомия, – наполовину закрытый этим торчащим плюшевым монстром-сердцем. Большое, значит, сердце. Не влезло, значит.

Хотелось выдернуть ее, отмыть, отвезти в больницу, сделать что-то, что поздно, а все равно не верится, все равно кажется, будто все поправимо, и глаза врут, потому что иначе… Я рванула к холодильнику, но тело не шелохнулось. Мое тело. Как ему шелохнуться, когда сердца больше нет? Только потряхивало мелко, но я и этого не чувствовала – видела.

А куклы не скрывались. Не замирали, не прикидывались больше пустыми игрушками, это просто я не заметила, как они подошли. Грустная стояла голышом со своим разрезанным брюхом, перемазанным йодом. Ее вечно скорбное, мудрое не по-кукольному лицо обрело тот незримый внутренний свет, который делает неживое живым. Заметно даже под медицинской маской. Они все были в масках, и глаза их над масками собрались в щелочки, распустив по вискам веселые морщинки.

Единорогова так и не сняла бинтов после операции, Человек-невидимка. Хулиганкина курила, продев сигарету сквозь прожженную в маске дыру. Они стояли полукругом, в шаге от меня, как настоящая бригада перед операцией. Чокнутая держалась особняком: сидела на подоконнике без всякой маски, таращилась суровым взглядом начальника. Улыбалась. Скупо, будто пытаясь скрыть.

Я не заметила, кто из них включил чайник, не слышала даже, как он закипел. Очнулась от щелчка и только тогда поняла, что сейчас будет.

Единорогова легко вспрыгнула на столешницу, подхватила чайник двумя руками, сорвала-смахнула крышку прямо забинтованным лицом. Горячая крышка шмякнулась на пол, покатилась, коснулась моей ноги. Внутренне я отшатнулась как от мыши, а тело не дернулось. Единорогова замахнулась всем корпусом и метко выплеснула кипяток из чайника мне в лицо. Жмурюсь: рефлекс. А боли нет.

Ни капли меня это не удивило тогда. Какие боли у трупа, фантомные? Мое сердце уже убито, что с меня взять? Даже сопротивляться не хотелось: чего сопротивляться-то, поздно уже!

Я открыла глаза и смотрела, как весело капает с волос кипяток. Хулиганкина, не вынимая зажженной сигареты, с серьезным видом поковырялась в бардаке на полу, откопала откуда-то нож для бумаги. Подскочила Грустная с салфеткой для инъекций, отобрала, протерла, вернула. Они двигались плавно, почти красиво: не как автоматоны – резко, по кукольному, – а как люди с больными суставами. Да не с больными, с отсутствующими.

Хулиганкина подошла справа, чтобы свет из окна лучше падал, и принялась срезать с меня халат с ночнушкой, ловко орудуя пластиковыми слепленными пальцами. Грустная ей помогала, где надо, оттягивая ткань, а я сидела истуканом и только удивлялась, как у них здорово получается. Несколько секунд – и огромная дыра на груди. Грустная тут же бросилась мазать грудину йодом, Единорогова подтащила маску для анестезии: шланг так и болтался, ни к чему не подсоединенный, игрушка же. Не успела я придумать баллоны.

Когда Хулиганкина с размаху всадила мне в грудь нож для бумаги, я только услышала, как он стукнулся о ребро, рядом с тем местом, где когда-то было сердце. Лезвие сломалось и отлетело, звякнув где-то у холодильника. Не больно. Чему там теперь болеть! Кровь брызнула, и меня это удивило: все у этих кукол через пластиковый зад! Нет больше сердца, вон оно, в холодильнике! Кровь нечему качать, откуда ей, крови, взяться-то? А она, дура, брызнула.

Чокнутая засмеялась на своем подоконнике. Чуть слышно, на ультразвуке, зато видно улыбку до ушей. Хулиганкина ковырялась в ране остатками ножа (даже не щекотно, только звуки странные), Единорогова зачем-то бросилась искать отлетевшее лезвие, распихивая ногами по полу ошметки борща, а потом передумала. Притащила молоток и стала долбить меня по коленке, кое-как обработав поверхность салфеткой. Была у нее такая операция на той неделе: ломали и сращивали заново неудачно сросшуюся ногу. Она и спицы приперла, вязальные, конечно. Вскрыла колено уже кухонным ножом и стала вколачивать молотком эти спицы, неумеха. Коленку крупно трясло, и Грустная ассистировала, пытаясь ее удержать. Не больно совсем. Только хруст противный.

Я наблюдала этот кукольный спектакль, и никаких чувств, даже телесных, у меня больше не было. Сижу и сижу, даже не чувствую, что сижу. Эти бегают, ковыряют, режут, стараются. Играют. Они куклы, они играют. Чокнутая на подоконнике улыбается, как будто спектакль весь для нее.

– Да что ты мне еще-то можешь сделать? – Надо же, а говорить я могу. Не думала, что получится, трупы не разговаривают. – Что вы мне ЕЩЕ можете сделать?! Да все уже сделали!

Я дернула ногой, и получилось. Грустная отшатнулась, Хулиганкина от неожиданности выронила сигарету. Еще бы: пациент на столе шевельнулся. Сигарета приземлилась на кухонное полотенце и