Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

спалось. В голове крутились события последних лет – он, еще совсем зеленый, считай, не успевший пожить, приударил за однокурсницей. Слишком быстро симпатия оказалась взаимной, слишком быстро она переросла в отношения (а он ведь просто хотел ограничиться редкими встречами, но что-то затрепетало внутри – или внушил себе, что затрепетало?), слишком быстро съехались, слишком быстро зачали ребенка. Как итог – академ, шабашки, то мельче, то крупнее, планы на жизнь, ипотека. Небось еще и «Солярис» в кредит вместе с отпуском раз в год в душной Анапе… И все это в его двадцать с небольшим, в том самом возрасте, когда у других походы по барам, пьяные выходки, прогулки до рассвета по проспекту, свобода. Все то, что он так и не успел прочувствовать – и не прочувствует, скорее всего, никогда.

Уснул Москвин под утро. Снилась Рита с округлым животом, присевшая на уши и рассказывающая, какие обои следует поклеить в детской. После обоев начала рассуждать, стоит вешать светлые или темные занавески. Во сне черным пятном вклинилась глупая, мертвая мысль, что вместо занавесок Артем с удовольствием повесился бы сам.

Под утро проснулся совершенно разбитым. Еле продрал заспанные глаза, наскоро выпил чаю, уселся в автобус, едущий до стройки. Жандос, видя его состояние, не стал шутить – лишь молча похлопал по плечу. Терпи, бауырым, мол.

К августу объект почти сдали. Работы стало гораздо меньше, чая в бытовке пили больше, Жандос созванивался со своими, по громкой связи кричал что-то на казахском, показывал в кадре Артема – тот махал руками детям, старикам, старухам, смуглой женщине (судя по «жаным» от Жандоса, это была жена), каким-то парням.

– Ассалам уалейкум! – бросал коротко и улыбался.

По ту сторону сразу расплывались в ответной улыбке («Уалейкум ассалам!»), что-то спрашивали на незнакомом языке, но Жандос уводил камеру обратно на себя – и продолжал общаться со своими о своем.

До возвращения домой оставалось недолго, но на душе у Москвина было тоскливо.

В один из последних дней, отклонив звонок Риты и сославшись на плохую связь, он закурил очередную сигарету и застыл. Сидел так на ступеньке бытовки минут пять, десять, тридцать – смотрел на Ритину аватарку в «телеге», выискивая в знакомых чертах то, за что он ее полюбил (полюбил ведь?), почему собирается строить с ней настоящую семью, стать отцом ее… их ребенку. Москвин ни в коем случае не хотел уподобиться собственному папаше, свалившему, когда сыну был всего год. Так он и сидел, сжав меж средним и указательным пальцами уже давно истлевший бычок, пока не тряхнули за плечо. Поднял немигающий взгляд – Жандос, как всегда, улыбался:

– Чего завис, бауырым? Совсем работа доконала? Ничё, скоро домой поедем.

– Да я не… – Москвин попытался придумать, что ответить. В голове словно была сухая многокилометровая казахская степь. – Не знаю.

– Ай, сайпал! – Жандос рассмеялся и сел рядом. – Короче. Погнали в Караозен ко мне в гости? Дней на пять. Как родного приму, не бойся. Олл инклюзив, хлев, кокпар, шведский стол, деп. Ну? Соглашайся, бауырым! Своей скажешь, что по плану задержка, еще поработать надо. У нас там той как раз будет, свадьба, вся родня соберется, со всеми познакомлю. Скажу: «Вот бул орыс по имени Артем, с которым я кирпичи таскал». Поехали?

– А давай! – неожиданно легко согласился Москвин. – Поехали.

– Жарайсын! – усмехнулся Жандос по-доброму. – Добро, до аула отсюда недалеко, дорога там есть, обратно посажу, в дорогу дам, так что не парься. Все, пойду своим наберу, скажу, чтоб гостей ждали.

– Огонь! – улыбнулся Москвин.

Внутри сразу потеплело – словно закатное солнце, сейчас обжигающее горизонт, оказалось в груди.

Жандос весело стрельнул глазами и скрылся в бытовке. Почти сразу оттуда послышался громкий казахский говор.

Москвин закурил еще одну сигарету, кинул взгляд на аватарку Риты в телеге, затем заблокировал телефон.

Ничего, подождет. Он заслужил отдых. Хотя бы недолгий.

До Караозена добирались почти весь день – сначала на автобусе до Акжолы, затем на такси. Машину трясло на колдобинах, мопс на панели тряс головой-пружиной, водила о чем-то болтал с Жандосом, постоянно переключая рычаг скоростей, и в какой-то момент Москвина сморило. За окном был бескрайний желтый, зеленый, песчаный. Все это обрамлялось бесконечным небом, накрывающим длинную извилистую казахстанскую дорогу в степь, до незнакомого аула, куда Москвин поехал, почему-то не захотев так скоро возвращаться домой.

Очнулся Москвин от толчка – машина встала, заехав на гравийку.

– Приехали, бауырым! – бросил Жандос через плечо. – Рахмет, ага. Менен канша? – обратился он к водителю, доставая из кошелька купюры.

Москвин вышел из машины, разогнулся, размял затекшие ноги. Смеркалось. Вдалеке виднелись одноэтажные домики, калитки и сетка-рабица, покосившиеся заборы. Где-то залаяла собака – и, кажется, фыркнула лошадь.

– А воздух-то какой, а? – улыбнулся подошедший Жандос. Обернулся, помахал водителю – тот уже выехал на основную дорогу и умчал вдаль. – Добро пожаловать в Караозен, бауырым. Пошли! – И, поправив на плече лямку рюкзака, устремился к аулу.

Москвин шумно вдохнул – воздух действительно был свежим, легким. Свободным.

Жандос не обманул: приняли действительно как родного. Жена его – та, которую он называл «жаным», хотя звали ее Гаухар, – покорно кивала, здоровалась на слабом русском, улыбалась, налила чаю с дороги. Бегали по дому дети, тыкали в Москвина пальцем, тарабарили что-то на своем и, смеясь, под шиканье Жандоса скрывались в одной из комнат. Ужинали бешбармаком. Жандос показывал, как правильно есть (конечно же, руками!), набирая в тесто побольше мяса и лука, шутил, смеялся, налил себе и Москвину, чтобы выпить за приезд, а затем долго говорил с ним о жизни, будущем, политике, семье и многом другом.

Засыпал Москвин слегка пьяным, с глупой полуулыбкой, укрывшись легким одеялом и отвернувшись к красивому ковру, висящему на стене. В орнаментах виднелась его линия судьбы, вся изогнутая и извилистая; подумалось, что именно такой жизни Москвин и хочет – без ипотеки, без машины в кредит, без головной боли и больших забот, но интересной и закрученной; он и сам не заметил, как уснул – не ворочаясь, легко и без опостылевших мыслей.

Проснулся под крики петуха. Продрал глаза, поднялся на кровати – за окном уже светало, с улицы слышались чей-то смех и разговоры.

На кухне сидел Жандос. Жадно хлебал чай из пиалы, залипал в телефоне. Увидев Москвина, кивнул на соседний стул:

– Садись, бауырым. Тебе с молоком?

– Да.

– Отлично. Сегодня на кокпар поедем. Пока можешь пойти погулять, в полдень выедем. У нас тут красиво, заценишь наше жайляу. Как спал? Ничего не беспокоило?

– Я… – Еще не до конца проснувшийся Москвин смутился от