Самая страшная книга. Новые черные сказки - Майк Гелприн

вещи и сваливай быстрее из квартиры. Ты будешь далеко, когда мама снова к вам придет. Она насытится и не станет охотиться за тобой. Ты слишком не питательный. Ей нужны проводники, как источники силы.

Долго молчу. Злюсь.

– Она ведь ничем не больна, да?

Глупо звучит.

– Больна в некотором роде, – отвечает Алиса, коротко вздохнув. – Умрет, если не будет жрать фантазии. Без вас протянет еще лет сто, не больше. А если умрет мама, то умру и я. Ты хочешь, чтобы я умерла?

Кладу трубку. Хочу ли я, чтобы Алиса умерла?

Возвращаюсь к ритуалу.

Шаг третий: становлюсь босыми ногами на дощечку, которая заменяет табурет. Руки по швам, детские шортики жмут в паху. Начинаю рассказывать. Конструирую миры один за другим, десяток, а то и больше, пока не начинает болеть горло. Опустошаю голову, как если бы это была лейка. Капля за каплей.

Мертвые родители молчат. Никто не хлопает в ладоши и не гордится мной. Могут ли мертвецы слушать и слышать? Могут ли мертвые мозги взращивать идеи?

Ухожу на кухню и готовлю себе ужин. На улице темнеет. Скоро придет Алисина мама.

Мой ужин – это два куска хлеба с маслом и сахаром и чай. В холодильнике стоит упаковка молока, на завтра. Если будет это самое «завтра».

Сижу и смотрю на почву под ногами. Густая влажная духота постепенно наполняет сначала гостиную, потом и всю квартиру. Окна и балкон не открываю, потому что опасно.

Алиса с мамой приходят после полуночи. Я успеваю дважды задремать, и мне снится мир, в котором родители не просят фантазировать и у меня нет дара. Это тихий обычный мир, в нем я учусь в школе и встречаюсь с нормальной девочкой, которая не хочет скормить моих родителей какой-то твари.

Просыпаюсь от голоса Алисы:

– Впусти нас. Это мы, поужинать пришли. Впустишь?

В дверь скребутся. От этого звука у меня шевелятся волосы на затылке.

– Ты не хочешь больше целоваться?

Кто-то дергает за дверную ручку, трясет ее, будто пытается выломать.

– А как же наши истории? Дай поесть. Дай пожрать. Пожра-ать дай!

Со звоном лопается глазок, осколки сыплются на пол. Сквозь круглое отверстие просачивается что-то. Сначала я не понимаю, что именно, потом вижу выпученную склеру глаза, покрытую красными капиллярами. В центре – радужка и черный зрачок, пульсирующий, будто в нем бьется сердце. Глаз медленно поворачивается в мою сторону. Он видит меня. Зрачок пульсирует раз-два-три.

– Ты откроешь дверь! – говорит Алиса. – Откроешь, откроешь, откроешьоткроешьоткроешь.

Я не открываю, потому что падаю с дощечки в почву, зарываюсь лицом, заталкиваю в уши комья земли.

Крики становятся глуше, тише.

Не открывай.

Тоньше, меньше.

Не открывай.

Дальше, суше.

А потом наступает утро. Я прихожу в себя, лежа на почве, в окружении первых серебристых ростков. Голова раскалывается от усталости. Иду в ванную комнату, обходя мелкие осколки в коридоре. В дверном глазке пусто и темно. Пока умываюсь, трезвонит сотовый, елозя пластмассовым корпусом по столу. Не беру трубку и не перезваниваю.

Алиса и ее мама приходят три ночи подряд, но я готовлюсь заранее. Достаю папину коллекцию винила, проигрыватель и наушники. Забираюсь в кресло с ногами, укутываюсь в плед, включаю музыку и слушаю, слушаю от заката до рассвета.

Джаз, кантри, советская эстрада, попса, рок, панк, Doors, блюз, хеви-метал, техно, электро, синти-поп, Цой, Кай Метов, Дэвид Боуи.

За три ночи выучиваю наизусть десяток песен.

По утрам поливаю ростки. Они вытягиваются к потолку, раскидывая листья.

На четвертое утро обнаруживаю на кончиках стеблей два ярко-зеленых плода. Срезаю их маникюрными ножницами. Отношу на кухню и там, на тарелке, медленно разделываю один. Кожура свежая, брызжет сок. Внутри мелкие белые семечки в склизкой оболочке. Беру две дольки, остальное убираю в пакет.

Ем.

На вкус как перезрелая слива, да еще и вяжет. Рот мгновенно наполняется слюной, но я тщательно пережевываю. Когда есть больше нечего, запиваю молоком, одеваюсь и выхожу из квартиры.

Пакет с плодами со мной. На лестничном пролете ждет тетя Рая, наш деловой партнер и третий проводник. С ней мы ездим по городам. Она же находит клиентов.

– Пойдем, горемыка, – говорит она, протягивая руку. – Поезд через полчаса. Натворил, конечно, дел…

4

В старой квартире я сразу почувствовал влажный запах почвы. Как будто не прошло семнадцати лет. Как будто в гостиной до сих пор лежали закопанные родители. Но это было не так, потому что в далеком две тысячи третьем тетя Рая вывезла тела за город и утопила в болоте. До поры до времени.

Тетя Рая объясняла тогда, пока мы топали на вокзал:

– Мертвые родители твоей твари не нужны, с них нечего взять. А тебя мы спрячем. Надежно. Ничего не бойся.

Я не боялся. Родители рассказали, что будет дальше.

Сейчас я зачем-то разулся, оглядывая замызганный пол на предмет осколков, потом прошел на кухню. На подоконнике до сих пор стояла старая папина пепельница, наполненная истлевшими окурками. В раковине скопилась посуда, вся в засохших разводах. Окна покрылись пылью, как и потолок, и стены. Эта пыль взметнулась от моего появления, заискрилась в мутном свете.

На столе лежал старый кнопочный телефон. Та самая «неубиваемая» Nokia. Я знал, что он будет ждать меня здесь. Догадывался, что парадоксальным образом заряд еще сохранился, хватит как минимум на один звонок.

Я нажал кнопку включения, дождался, пока по засветившемуся экрану промелькнула заставка, и набрал автовызов последнего номера. Приложил трубку к уху и пару секунд вслушивался в далекие гудки.

Потом раздался шорох. В тишине среди помех кто-то осторожно вслушивался в мое дыхание.

– Алло? – Голос Алисы я вспомнил сразу, в мельчайших подробностях. Он не изменился.

– Привет, – сказал я. – Как удачно. Думал, вы с мамой уже давно уехали из этого городка.

В телефоне молчали. Я с удовольствием улавливал флюиды непонимания, сочащиеся сквозь эфир. Хотелось бы, чтобы это был страх.

– Ты вернулся?

– Ага. Стою на кухне, вспоминаю наш последний поцелуй и твою маму. Интересная она у тебя тварь.

Связь оборвалась.

Через полчаса, шаркая тапками на всю пятиэтажку, пришла тетя Рая.

– Устала я, – пожаловалась она, оглядывая гостиную. – Мебель всю перевернули, обои содрали зачем-то, ироды… Ты готов-то, фантазер?

– А куда деваться.

Тетя Рая некоторое время задумчиво смотрела на меня, потом сказала:

– Скоро вечер. Главное, не растеряйся.

– Не в этой жизни.

– Мне бы твою самоуверенность! – ухмыльнулась она и, так же шаркая тапочками, ушла.

Я слышал, что входная дверь осталась открыта. Лестничный пролет приносил звуки шагов, открывающихся и закрывающихся дверей, чьи-то голоса, звонкий смех. За окном