Кейта: Дочь Леса. Книга 3 - Мария Эмви

— Ладно, — Саян вдруг стал серьезным и полез в свою сумку. — У меня тут это… для тебя, короче.

Шаман протянул ведающей небольшой, завернутый в лист лопуха сверток. Неловко, почти стесняясь. Лина с удивлением взяла его, а развернув его, она ахнула. Внутри, на мягкой подстилке из мха, лежала искусно вырезанная из цельного куска орешника фигурка. Нерпа, та самая, которая, по ее рассказам, украла брошь. Фигурка была вырезана с невероятным мастерством и любовью, у нерпы были хитрые, смеющиеся глазки-бусинки, а на груди виднелась крошечная, вырезанная отдельно и прикрепленная, брошь в виде полярной крачки.

— Ну это так, чтобы не забывала, — пробормотал Саян, глядя куда-то в сторону. — О том, как ты проиграла мне тот спор. И о том, кто лучше истории рассказывает.

Лина смотрела на эту маленькую, теплую, пахнущую деревом фигурку, и вся ее насмешливость улетучилась. Девушка осторожно, почти с благоговением, взяла ее в руки.

— Красиво-то как… — прошептала ведающая, — Она прекрасна! Спасибо, Саян!

На мгновение задумавшись, Лина тоже полезла в свой маленький поясной мешочек.

— А у меня… — девушка смутилась, ее щеки зарделись. — Тоже есть кое-что для тебя.

Ведающая достала и протянула Саяну на ладони гладкую, идеально отполированную бусину. Она была вырезана из бивня нарвала и светилась изнутри перламутром. А в ее центре было просверлено тонкое отверстие.

— Это… — сказал лесной шаман, беря бусину в руку.

— У нас такие вплетали в волосы воины, — быстро, почти торопливо, объяснила Лина. — Чтобы духи Севера защищали их в пути. И чтобы они всегда находили дорогу домой.

Девушка неуверенно сделала шаг к нему навстречу.

— Позволишь?

Саян молча, как зачарованный, кивнул, и Лина, встав на цыпочки, своими ловкими пальцами взяла прядь его темных густых волос у виска и аккуратно вплела в нее эту перламутровую бусину, после чего отступила. Бусина тускло поблескивала в волосах шамана, как маленькая, запутавшаяся в ночи звезда. Никто не знал, что ждет их в будущем. Может, однажды Лина останется здесь, в этом теплом зеленом лесу. А может, Саян отправится за ней, на край света, чтобы увидеть, наконец, настоящее северное сияние. А может, они так и будут видеться лишь время от времени, обмениваясь подарками и колкостями. Но, стоя здесь, на границе их миров, Саян и Лина знали одно. Куда бы ни занесла их судьба, эта маленькая деревянная нерпа всегда будет хранить тепло ее смеха. А эта перламутровая бусина — сияние его улыбки. И этого было более чем достаточно.

Впрочем, трогательное воссоединение, исполненное заботы и нежности, продлилось недолго. Уже через пару часов в другой части айыла, у ручья, между ними развернулась настоящая кулинарная драма.

— Да ешь ты, колючка северная! — уговаривал Саян, протягивая Лине на кончике ножа кусочек жареного белого гриба. — Это же вкуснотища! Дар леса! Амброзия!

Лина с ужасом смотрела на этот «земляной нарост», словно на ядовитую змею.

— Я не буду это есть! У нас говорят, что грибы — это уши злых духов, которые они высовывают из-под земли, чтобы подслушивать! Съешь такое, и сам станешь злым и глухим!

— Какая чушь! Да это же как мясо, только без костей! И растет само.

— Вот именно! Все, что растет само, без спроса, подозрительно! Вот рыба, другое дело. Ее нужно поймать, заслужить! А это…

— Хорошо, — вздохнул Саян. — А спорим, я съем десять таких, и со мной ничего не случится?

— Спорим! — азартно ответила Лина. — Но если у тебя к вечеру вырастут рога, как у лешего, я не виновата.

Рядом, у большого общего котла, Алтан, теперь уже не верховный тойон, а просто мудрый старейшина, с интересом наблюдал, как Арслан учит Тэмира и других мальчишек правильно натягивать тетиву на коротком степном луке.

— Тьфу ты, да не так же! — нетерпеливо объяснял он. — Ты должен чувствовать лук, как продолжение своей руки. Не ломай его, а договорись с ним.

Тэмир, впитывавший каждое слово, старался, как мог. А Алтан, глядя на это, улыбался. Он видел, как два мира, мир стали и мир дерева, мир силы и мир духа, находят общий язык в руках этих детей.

Даже бывшие враги находили точки соприкосновения. Каскил и Хасар, которые когда-то могли убить друг друга, теперь вместе ходили на охоту, и это был самый эффективный тандем, какой только видел лес. Каскил, со своим знанием троп, выводил их на зверя, а Хасар, с его степной меткостью, бил без промаха. Они все еще были разными. Говорили с разным акцентом, молились разным духам-покровителям, ели разную еду. Но они больше не были врагами, они были соседями. И они учились друг у друга самому главному. Искусству жить.

Каждый новый день в этом разношерстном айыле был маленькой историей, маленьким олонхо о том, как рушатся старые стены и строятся новые мосты. У центрального очага, где теперь всегда кипел котел с общей едой, часто можно было увидеть сварливую степную старуху по имени Алма. Ее семья погибла в самом начале войны, и она, казалось, ненавидела всех — и лес, и шаманов, и даже небо над головой. Но именно к ней, а не к старейшинам, теперь ходили за советом молодые матери, и лесные, и степные. Потому что только она знала тысячу и один способ, как успокоить плачущего младенца, используя лишь сушеную травинку и старинную, ворчливую колыбельную, в которой злой волк всегда оказывался глупее маленького зайца. Она ворчала, что «понарожали тут», но ни один ребенок не уходил от нее без утешения и тайком сунутого в ладошку кусочка вяленого абрикоса. Алма была их общей, сварливой, но такой любимой бабушкой.

А рядом с большим домом Хранителей, где Инсин теперь учил мальчишек плотницкому делу, всегда крутился маленький светловолосый соколенок по имени Эркэ. Его родители были воинами Лучистого Сокола и погибли в той последней битве у Черного Перевала. Инсин нашел его, плачущего, в опустевшем лагере, и привел сюда, и теперь мальчик ходил за ним, словно тень. Он не говорил ни слова, только смотрел на высокого степняка своими большими глазами, молча подавал Инсину инструменты, подметал стружку, а вечерами просто сидел у его ног, когда тот чинил оружие. А степной воин, который сам вырос без отцовской ласки, видел в этом молчаливом осиротевшем мальчишке отражение самого себя. Он не пытался его разговорить, старался просто быть рядом. Учил его строгать дерево, делился с ним едой, и иногда, когда никто не видел, взъерошивал его светлые волосы. В этой молчаливой дружбе было больше тепла и исцеления, чем в любых словах.

На берегу