Кейта: Дочь Леса. Книга 3 - Мария Эмви

ручья, где шаманские ученики теперь учились не магии, а премудростям травничества, периодически разворачивалась другая история. Охотник Эрэл, который когда-то с презрением смотрел на всех чужаков, теперь «случайно» оказывался у воды именно в то время, когда туда приходили девушки с востока. Особенно та самая красавица с печальными темными глазами по имени Земфира. Юноша делал вид, что ищет редкие речные камни, а сам украдкой смотрел на нее. А она, делая вид, что полощет белье, украдкой смотрела на него. И однажды Эрэл набрался смелости и протянул ей не камень, а самый красивый цветок подснежника, который он нашел в лесу. Земфира взяла его, и ее щеки зарделись так же, как и его. Никто не знал, что выйдет из этой робкой симпатии между сыном леса и дочерью степи. Но все, кто это видел, невольно улыбались.

После Великого Исчезновения, как назвали сказители тот день, когда Тэнгри и Эрлик покинули Средний мир, все изменилось. Первые годы были самыми трудными — лес замолчал, и для шаманов, которые привыкли слышать его дыхание, его шепот в каждом листке, это было подобно тому, как если бы певец внезапно оглох. Духи-иччи, маленькие и капризные, но такие родные хранители ручьев и деревьев, не исчезли совсем, но они уснули. Их свет погас, они ушли вглубь, в самую суть вещей. Шаманы больше не могли просить их о помощи, не могли торговаться, не могли видеть их. Магия, что давалась легко, по праву рождения, ушла. И вместе с ней ушла и тьма. Абаасы больше не таились в самых темных чащах, кошмары перестали быть предвестниками настоящих бед, став лишь игрой уставшего разума. Мир стал проще, понятнее, и… беднее. Это было время растерянности, когда многие из учеников бубна, не чувствуя больше отклика, отложили свои инструменты, решив, что дар покинул их навсегда. Но Алтан и Эрдэни, старые мудрые шаманы, учили их другому.

— Великая Мать не покинула нас, — говорил Алтан, собирая вокруг себя молодежь. — Она лишь перестала делать работу за нас.

Они учились заново знакомиться со своим миром, понимать язык леса не через духов, а через знаки. Учились предсказывать погоду не по снам, а по поведению птиц и форме облаков, лечить не заклинаниями, а травами, чью силу они теперь открывали заново, через пробы и ошибки, как самые первые целители. Их дар изменился, он перестал быть даром богов, а стал даром мудрости, которая рождалась из глубочайшего уважения и понимания природы. Лес, почувствовав это новое, глубокое отношение, со временем начал отвечать. Не голосами, щедростью. Урожаи становились богаче, звери — менее пугливыми. Болезни, потеряв свою темную, демоническую подпитку, отступили. Мир стал менее волшебным, но он стал более гармоничным. Люди, лишившись божественной поддержки, поняли, что теперь они сами в ответе за свою землю и за самих себя. Именно в таком, повзрослевшем и осиротевшем, но упрямо живом мире и продолжалось новое олонхо.

Из самого большого балагана айыла вышла Кейта. Время, прошедшее со дня последней битвы, не стерло ее красоты, а лишь придало ей глубины, как реке, что после бурного течения находит свое спокойное русло. Исчезла угловатая, порывистая резкость юности, та вечная и тяжелая тревога, что лежала тенью в уголках ее губ. Теперь каждое движение девушки было плавным, спокойным, наполненным тихой и уверенной грацией хозяйки этого дома, леса и всего этого мира.

Кейта повзрослела. Тонкие морщинки-лучики, словно следы от сотен тысяч улыбок, разбегались от уголков ее глаз, когда она щурилась на солнце. Ее руки, хоть и остались тонкими и изящными, стали сильнее и увереннее от ежедневной работы — и с целебными травами, и с глиной для посуды, и с маленькими детскими ладошками, которые так любили за них цепляться. Но сияние в ее синих, как летние озера, глазах осталось прежним. Даже стало еще ярче, еще глубже. Это был согревающий свет той безграничной любви, что оставила ей в наследство ее мать, и той, что она сама вырастила в своем сердце.

Хранители жили, как обычные, простые люди. Они не требовали поклонения, не носили особых одежд. Кейта так же, как и все женщины, работала на огороде, собирала травы, воспитывала детей. Мало кто из нового поколения вообще знал о ее истинном «божественном» происхождении. Для всех она была просто Кейтой. Мудрой, справедливой, и невероятно доброй. Той, к кому шли за советом, когда случалась беда, или за помощью, когда заболевал ребенок. Той, чей тихий голос мог успокоить любой спор.

Следом за девушкой из балагана, не спеша, с ленивой грацией сытого хищника, вышел Инсин. Степной воин тоже изменился. Ушла тень вечного изгнанника, вечного борца, ищущего свое место под солнцем. Он нашел его здесь, рядом с ней. Инсин больше не был ни Сыном Степи, ни опальным принцем, он был просто мужчиной. Ее мужчиной. В его иссиня-черных волосах уже блестела первая, едва заметная, благородная седина, а на лице появились новые шрамы — следы не столько битв, сколько трудов по строительству их нового дома. Инсин стал непревзойденным мастером по дереву, и лучшие дома в айыле были построены его руками, а его смех, глубокий и бархатный, стал таким же неотъемлемым звуком этого места, как пение птиц.

Юноша подошел к Кейте со спины и, наклонившись, что-то шутливо, интимно прошептал ей на ухо, его теплое дыхание коснулось ее шеи, вызвав по коже знакомую, сладкую дрожь. Шаманка, притворно-сердито, но с задорным смехом, стукнула его локтем под ребро.

— Перестань, Инсиним! Дети увидят.

— А пусть видят, — так же тихо, в самое ухо, ответил он, обнимая девушку за талию и кладя подбородок ей на плечо. Его руки, сильные и надежные, сомкнулись у Кейты на животе. — Их Хранители равновесия — не каменные бездушные идолы, а живые люди. А еще они очень-очень сильно друг друга любят…

Они стояли так, обнявшись, в утреннем солнечном свете, и смотрели на свой мир. На то, как степные мальчишки с азартом учат лесных девочек играть в альчики, бросая кости. На то, как суровые воины Сокола помогают шаманам чинить крышу общей трапезной, и их громкие дружеские перепалки разносятся по всему айылу. Все было хорошо, все было на своих местах. Мир, который они выстрадали, который они построили и который они исцелили, жил и дышал. И любил. Кейта положила свою ладонь поверх ладони Инсина, лежавшей у нее на животе, и переплела их пальцы.

— Ты счастлив, ветер мой?

— Больше, чем мог себе когда-либо представить, — ответил юноша, целуя ее в макушку. — Я нашел свой дом, свое небо