Лабиринты моей Души. Книга 2 - Нора Ольвич

— Оленька, а ты разве не хочешь мужниной женой быть?

Я замерла.

— А нужно?

Она пожала худенькими плечами.

Глянула в огромное окно. Что-то разглядывала в глубинах мрачного неба Шотландии.

— Впервые в жизни не знаю, что тебе сказать. Уже как-то привыкли мы всё; живём без всяких нервов, оно лучше так. Твой титул, он сделал из тебя весьма уверенную в себе особу.

— Как бог даст, так и будет. Полюблю, вон, как, Дарья Алексеевна: — пойду под венец.

— Олюшка, а что же с иконами?

— Останутся бабушка здесь, в имении. В Бостоне, надеюсь, есть православные храмы. Мы непременно создадим всё вновь. Будет чем заняться. Я забираю многие картины из галереи, а ещё старинные настольные зеркала шестнадцатого века, им цены нет. И наброски старой Москвы, мраморного мальчика твоего, уже погрузили вчера, ведь я не сомневалась в твоём решении. Ты не будешь себя чувствовать совсем чужестранкой на другом континенте, мы все будем рядом.

* * *

И вот спустя примерно неделю, после того как беглый граф из Франции рассказывал нам о благородных католиках — эмигрантах и о том, что королевская власть в Европе изживает себя…

Как раз в аккурат к тому времени, когда весь Лондон, решив, что «пора» склоняется над чашечкой чая в семнадцать часов дня, наше судно, полностью отгруженное и заселённое, выходя из вод княжества, могло быть замечено в подзорную трубу какого-нибудь отважного мореплавателя, проживающего в Порт-Глазго и стоящего в этот момент на палубе своего судна.

Мы покидали Шотландию.

К нам, с Аннушкой, в каюту заселились мадемуазель Рене и молоденькая испанка горничная — сеньорита Пилар. Мы не ожидали, что нас поддержат столь многие. Но…

Каюты были заняты под завязку.

Нужно ли говорить, что всё самое ценное было спрятано так в подземелье, что и говорить не хочется. Ювелир Пётр ехал с нами, оставив своих родителей в Шотландии.

В одну из последних ночей в замке, после долгой молитвы в православной часовне, разглядывая совсем постаревшую и очень странную матушку Антонию, я вдруг решила для себя, что, переворачивая эту страницу своей жизни, должна оставить чистым то место, которое приютило нас.

«— возможно, я ещё вернусь сюда, и мне не нужны следы чьих-то преступлений именно в этом месте».

После я провела весь день на покаянии в этой святой обители при закрытых дверях. Мне нужно было извлечь нечто из иконы, которая хранила чужую тайну многие годы.

Князь Николай даже не догадывался, зачем я его зову на палубу в столь позднее время. Он вопросительно смотрел и мысленно будто спрашивал, отчего я не на посиделках с той, которая завтра станет леди Грант. Ведь девичник в самом разгаре. Я собиралась с мыслью, давно уже решившись на этот шаг.

— Дядя, эти документы, они когда-то стали причиной несчастья всей нашей семьи.

— Оленька… Ваша светлость!

Он протянул руки к ним.

— Вы же утверждали, что они в России!

— Дядя, они как грязь, которая прилипла к нам, не давая жить дальше. Мы не должны их везти с собой в новую жизнь. Не должны оставлять в том месте, в котором нашли приют от преследований и невзгод.

— Не смейте, госпожа маркиза!

— Поздно князь!

Я что есть силы размахнулась.

Пакет, обёрнутый многими слоями бумаги и перевязанный бечёвкой, с грузом, для которого я приспособила округлые камни из имения в горах, летел в пучину волн.

— Никто больше не пострадает оттого, что в них написано. Вы не знаете, что ждёт Россию. Какие ещё волнения и несчастья будут в царской семье. Под один замес пойдут ваши дети, и вы с ними вместе. Оставьте это навсегда историкам, они разберутся.

Мужчина, глубокопогружённый в себя, застыл, глядя в океан. Он шептал, будто одурманенный безумством:

— Я узнавал, супруга цесаревича Константина Павловича, она не может получить развод, живёт отдельно от него в Европе, очень часто приезжает в Женеву, я мечтал о справедливости, желая передать ей эти документы. Она несчастна!

— Не делайте так, дядя, чтобы я вас ненавидела в этот момент. Она несчастна? А я? А Даша, которая бесприданницей маялась по монастырям, а ваша матушка, похоронившая вас в пустой могиле в Питере? А супруга, рожавшая Сашеньку, в нищете? Я могу вас сейчас ударить, лучше молчите!

— Ударьте, Ольга! Ударьте! Где же ваше благородство, кто вы на самом деле?

Он схватил вдруг меня за руку и развернул к себе лицом.

Я увидела, как безумием сверкнули его глаза.

— Вы не понимаете, она персона, которую никогда, понимаете! Никогда не заставят пройти через то, через что пришлось пройти нам.

Вы любили её, верно, в своё время, там во дворцах! Обрекая свою семью на нищету! Так забудьте это увлечение. Кем вы решили стать для принцессы Юлианы, а ныне великой княгини Анны Фёдоровны? Освободителем? Вновь рискуя всем? Зачем вы в Лондоне выспрашивали всё о ней? Нас в это время вновь хотели убить с дочерью. Мы выбирались канализациями! Как вы могли?

Я делала ему больно словами, он же всё сильнее сжимал свои пальцы, со злостью, смотря на меня. Мужчина, погрязший в мечтах. Никчёмный и непонятный.

За его спиной появилась тень, а затем ещё одна.

Я узнала их.

— Ваша светлость?

Голос сеньора Роблеса был как ушат холодной колодезной воды для князя Николая. Он ошарашенно смотрел на свои пальцы, которые готовы были в одночасье, наверное, сломать мне запястье.

— Простите меня, Ольга Андреевна. Я не ведал, что говорю вам я словно и не я вовсе был.

— Я надеюсь, князь, услышьте меня! Я надеюсь, это был последний нарыв на теле вашей неугомонной души, который мы вскрыли сейчас вместе с вами. Доброй вам ночи.

Весь путь до жилой части кормы я молчала, а затем попросила сеньора Роблес следить за дядей всю нашу долгую дорогу в Соединённые Штаты, решив, что на новом месте мы будем жить с его семьёй, как и раньше отдельно.

Глава 33

— Туман должен развеяться, ваша светлость.

Капитан Грант сдержано улыбался, а я не могла побороть в себе чувство бесконечного и очень затянувшегося ожидания, которое всё более укоренялось в сознании с того самого дня, когда я начала вести записи, доверяя бумаге всё пережитое нашей семьёй.

Что я ожидала от судьбы? Сложно сказать, наверное, заслуженного счастья и спокойной возможности