Другие миры кроме этого - Стивен Кинг

все они. Подумать только, я укокошил почти что ребенка! — Он прижал ладонь к лицу, пытаясь скрыть гримасу горькой скорби. — Но как я мог иначе? Он же собирался поджечь церковь!

Со стороны нескольких стоявших рядом горожан донеслось одобрительное ворчание.

— Покажи мне его лицо, — потребовал Джек, сам не понимая, зачем это говорит.

Дестри откинул простыню, явив миру лицо подростка, который ушел в ту пустошь, так и не успев узнать, что такое бритва. Прямо по центру лба чернела пулевая пробоина. А над ней — и Джек ни капли не удивился, ведь интуиция вела его с самого начала — красовалась кошмарная, кошмарная копна красных волос. Толпа, успевшая подойти ближе, при виде этого зрелища дружно отшатнулась назад, а некоторые сотворили Знак Гана.

— Видишь? — спросил Дестри. — Видишь, что этот щегол с собой сотворил?

Джек запустил руку в запекшуюся корку и сжал пальцы на пряди волос мертвого мальчишки. Пальцы вернулись испачканными в чем-то багровом, но не в крови. Он уловил резкий, но при этом сладковатый аромат.

— Птичья ягода, — пояснил Дестри. — Она дикарем растет в Ничейных землях, сам, поди, знаешь. При дневном свете кажется, будто сама земля кровью исходит.

Он взмахнул рукой. Джек ничего не разглядел в темноте, но в этом и не было нужды. В Дези кусты птичьей ягоды росли на каждом шагу — ее так прозвали потому, что кроме птиц туффи да совят ее никто в рот не брал. Она росла повсюду, кроме изысканного сада губернатора Янгблада. Тот ни за что не потерпел бы такую сорную дрянь среди своих экзотических полевых цветов — точно так же, как Дейл Гилбертсон не выносил одуванчиков на лужайке своего дома в Хемингфорд-Хоум.

— Эти хулиганы красят ей волосы, точно-точно, — подала голос пожилая женщина в чепце. — Красят в красный.

Джек понимал далеко не все, но он прекрасно понял, зачем Рэйф Ричардсон — и вся банда с ним — красят шевелюры. Рой Киннестон был рожден рыжим, как и Чарли Старкуэзер, его кровавый идол. И теперь остальные меняли цвет волос ради подражания Киннестону. Или в его честь. Неужели он стал для них богом?

Интуиция услужливо прошептала: «Да, да и еще раз да».

3

— Сможешь пройти еще малехо? — спросил Моз Дестри. Джек снова зашелся кашлем. — Обитель Мейв через две улицы отсюда. Примерно четверть колеса.

— Да, если пойдем не спеша.

Дестри вывел его с площади Меджиса и повел вдоль улицы с маленькими, но уютными на вид домиками — одни были срублены из дерева, другие сложены из самана, который в этой части Срединного Мира именовали грязевым камнем. Прямо над головами пересекались провода искрового света — точно пришельцы из иной, забытой эпохи. По обеим сторонам дороги выстроились величественные вязы. Джек подумал, что Янгблад отдал бы правый глаз за то, чтобы в его саду росло хоть одно такое древо-патриарх.

— Кто посадил этих дедов? — поинтересовался он.

— Старики да старухи порасскажут тебе, будто сам Роланд из Гилеада и посеял их семена. Только вот в хрониках былых времен — в тех, что уцелели — записано, будто он тогда был всего лишь влюбленным юнцом, и посадкой деревьев не интересовался. А то, что он действительно посадил, сгинуло в чреве девицы по имени Сюзанна, сожженной заживо на костре. Как тебя давеча мельник-то окликнул? Джейден?

— Неважно, как он меня назвал. Расскажи лучше о своем брате.

— Хороший был человек, да хранит Ган его душу вовеки.

— Как ты узнал о его кончине? По гелио?

— Не-а, не-а. Хулиганы-то башни посшибали, да только дзинь-бряк — телли-фон — между нашими краями все еще пашет. Знаешь, что такое телли-фон?

— Очень хорошо знаю.

— Кто-то звал меня в шерифскую контору. По прямой линии. Слыхал про такие?

— Полагаю, да.

— То была женщина. Не признал, кто она.

«Это была Мэри, — шепнула Джеку интуиция. — Не понять, как и зачем, но это точно была она». Явившись из Нью-Йорка июля 1976 года, Мэри Кли без труда узнала бы телли-фон, попадись он ей на глаза.

— Да только я и так уже ведал, — тяжело обронил шериф Моз. — Почуял в ту самую минуту, как все стряслось. У нас с Аароном всегда так было. Обожжет он, бывало, руку о плиту, а я уже кричу «ой». Попадет мне соринка в глаз, а он свой трет, пытается выковырять. Близнецы, сам понимаешь. — Он замолчал, а затем добавил: — Мейв тоже знала. Ну еще бы ей не знать.

Джек не стал расспрашивать, кто такая Мейв, чувствуя, что скоро сам все увидит.

— Мне очень жаль. Прими мои соболезнования.

— Спасибо, сэй. Та женщина, что звонила, просила о подмоге. Спросила, это ли девять-один-один, а я ответил, что не ведаю никаких таких цифер. Она ругнулась грязным словом и бросила трубку. Ты-то сам откуда будешь? Поведаешь?

— Я зову это место американской стороной. Слыхал о таком?

— Не могу сказать, чтоб слышал. Это часть Нью-Орка?

— В каком-то смысле, — отозвался Джек. Ему хотелось сберечь те жалкие крохи сил, что еще оставались для ходьбы. — Нам еще далеко?

— Почти пришли. Желаешь перевести дух?

— Буквально минутку. — Джека согнул пополам такой мощный приступ кашля, что потемнело в глазах, но в этом крылся и добрый знак: на ладони, которой он прикрывал рот, не осталось крови, да и в горле не ощущалось ее солоноватого вкуса. Россыпь темных пятен на его предплечьях бледнела, а некоторые бляшки и вовсе исчезли без следа.

— Неужто ты не чуешь беду? Ту, что прет со стороны Проклятых земель?

Прорва находилась лишь на самой кромке Проклятых земель, но Джек рассудил, что эта деталь не стоит споров.

— Чую. Слабо. Какое-то гудение. Чем ближе подходишь, тем оно сильнее. А когда оказываешься у самого жерла — а я там был — это… — Джек покачал головой. — Это дичь. Чудовищная сила.

Дестри уставился на него округлившимися глазами:

— Ты был у самой Щели? И выжил?

— Люди в Ривене зовут ее Прорвой, но — да, был.

— Она дремала. Но что-то случилось и разбудило ее.

Да. Случились Киннестон и Спекхоффер. Но, боюсь, я тоже приложил к этому руку, хоть и не желал того.

— Это похоже на червоточину, — сказал Джек. — Ты знаешь про червоточины? Места, где реальность… ну, не знаю… протерлась до дыр? Одно такое ущелье есть недалеко от Дези. Называется каньон Молнии. Знаешь?

— Так, ведаю про червоточины. Добирался до устья каньона, но ближе — ни-ни. Дурень, что сунется внутрь, назад уже никогда не воротится. Сходится с тем, что тебе известно, сэй?

— Сходится.

— Бают, эти дыры