Фантомные боли - Люсинда Берри

Мы не пробовали никакой твердой пищи, кроме сырной пиццы и хлеба. В двух кварталах от стрип-клуба, где работала мать, находилась небольшая круглосуточная пиццерия, и, когда у нее не было мужчины, она иногда брала там еду навынос. От жирной пиццы нас пробивал понос, но это не останавливало. Оно того стоило. Помимо пиццы мы питались водой, детской смесью и хлебом. Все шкафы на кухне у нас в квартире были забиты хлебом и смесью. Больше ничего. Мы разводили смесь водой из-под крана и пили из бутылочек. Социальные работники сказали Далиле, что от этого у нас сгнили передние зубы, но зато мы не умерли от голода и наше развитие не пострадало из-за многолетнего отсутствия важных нутриентов. Когда нас привезли к Рутам, мы так и сосали молочную смесь из бутылочек.

Обычная еда казалась мне странной, и класть ее в рот было противно. Мне не нравилось жевать, не нравилось ощущать текстуру пищи, не нравилось, как она раздавливается на зубах. Я выплевывала все изо рта, потому что, пытаясь проглотить, начинала задыхаться, что вызывало приступ дикой паники. Эмили, наоборот, всегда было мало. Она оказалась в раю и подбирала все и со своей тарелки, и с моей. Ночью тайком пробиралась на кухню и опустошала холодильник. Иногда я шла за ней и смотрела, как она уплетает маринованные огурцы прямо из банки, заедая взбитыми сливками и остатками ужина.

– Бу-э. Как ты можешь это есть? – спрашивала я, передергиваясь от отвращения.

Эмили хихикала с перемазанным ртом.

– Вкусно же.

Мы научились есть, но это был долгий мучительный процесс, включая принудительное кормление в сочетании с символическими наградами для меня и замками на кухонных шкафах и холодильнике для Эмили.

Нам не нравилось, когда нас разлучали, и это тоже превратилось в проблему, поскольку все были полны решимости разорвать нашу зависимость друг от друга. Когда это происходило, мы впадали в ярость и начинали кусаться и биться головой об стену. То есть я кусалась, а Эмили билась.

Были и другие проблемы. Мы никогда не жили по режиму, никогда не ложились спать и не вставали в определенное время и даже не понимали разницу между ночью и днем. Не умели спать ночью не просыпаясь. У Рутов словно появилось сразу двое новорожденных, только нам-то было уже семь. Хуже того, нас никто никогда не приучал ходить в туалет, и по ночам то и дело случался конфуз – единственное, что приходилось стирать только один комплект постельного белья. Только через год мы приучились спать всю ночь без происшествий.

Боб и Далила терпеливо сносили все наши недостатки, даже то, что мы избегали физического контакта с ними, что их очень расстраивало. Мы были ласковы между собой, но отшатывались, когда к нам пытался прикоснуться кто-то посторонний. Далиле хотелось брать нас на руки и обнимать перед сном – для этого она поставила в обе наши комнаты кресла-качалки. Она сажала меня к себе на колени и обхватывала руками, но я не любила сидеть на коленях, ни у нее, ни у кого другого. Иногда дорогие друзья матери заставляли меня сидеть у них на коленях, и я каждый раз вспоминала об этом и начинала вертеться и извиваться, пытаясь устроиться поудобнее, но тщетно. Я обожала, когда Эмили гладила меня по спине, но от прикосновений Далилы кожа чесалась, будто под нее запустили жуков, и я сбрасывала с себя ее руки.

С Бобом найти общий язык было проще, чем с Далилой. Меня завораживали его глаза, чувство безопасности, которое они излучали. Когда он улыбался или смеялся, в них вспыхивали искорки. У всех мужчин, которых я видела до него, глаза были мутными, и, как только мать закрывала за собой дверь спальни, в них оживали демоны, – а в глазах Боба на демонов не было и намека. К тому же, в отличие от Далилы, он ничего от нас не ждал. Гораздо раньше ее он понял и принял, что наши с Эмили раны не залечит никакая любовь, даже самая искренняя, и довольствовался тем, что мог дать нам, не пытаясь нас переделать.

Боб нашел свой подход к каждой из нас. С Эмили он часами рисовал, а со мной любил смотреть сериал «Друзья». Пусть он помнил чуть ли не все реплики Джоуи наизусть и знал все повороты сюжета – все равно живот у него то и дело ходил ходуном, словно он смотрел эпизод впервые. Мы провели с ним много вечеров на диване перед телевизором. Он сидел на своей стороне, я – на своей, и между нами пролегала невидимая граница, которую он, в отличие от Далилы, никогда не пытался пересечь.

Руты никогда не справились бы с нами и нашими проблемами без помощи Лизы. Наше перевоспитание происходило при помощи графиков и наклеек, которые они приносили из ее кабинета домой и вешали на холодильник. Они висели там, сменяя друг друга, пока мы не перешли в девятый класс.

Когда Лиза говорила с Рутами о нас, звучали такие термины, как «ненадежная привязанность» и «реактивное расстройство привязанностей». Тогда я не знала, что значат эти слова, да и теперь не знаю. Иногда в кабинете у Лизы меня заставляли сидеть на коленях у Далилы – она крепко обнимала меня, а я билась и орала. Эмили тоже это ненавидела, но не сопротивлялась, как я, а просто обмякала, когда приходила ее очередь. Наверное, им было бы проще работать с нами, если бы мы рассказали, как над нами издевались дорогие друзья матери, но мы не рассказывали. Никогда. Мать пригрозила, что убьет нас, если мы кому-нибудь расскажем, и ее угрозы оставались для нас вполне реальными, хотя физически она уже не присутствовала в нашей жизни. Мы ни с кем никогда об этом не говорили, даже между собой.

Несмотря на все усилия, мы с Эмили не реагировали на Боба и Далилу так, как они надеялись, хотя полюбили их по-своему и привыкли к упорядоченности и стабильности, которую они нам дали. Просто все получилось вовсе не так, как они себе представляли.

– Элизабет! – воскликнула Лиза и заключила меня в объятия. Положив руку мне на талию, она провела меня к себе в кабинет. На полках громоздились куклы и игры, на полу валялись кубики и кусочки пазлов. Огромный ящик с мягкими игрушками, куда мне так нравилось нырять головой вперед, стоял на своем месте. Небольшой письменный стол приютился в углу, над ним на стене, выглядывая из-под рисунков, сделанных восковыми