Харам - Алан Кранк

же упала обратно в грязь. Боль. В голове, в шее и в груди между ребер. Она вдруг почувствовала, что задыхается. Во рту (господи, у меня же почти не осталось зубов) появился привкус прокисшего молока. Рука сжала колючий песок из человеческих костей, песок, частью которого она тоже станет.

— Извините, но мы вынуждены настаивать на просмотре. Мы так долго готовились. Вы просто обязаны досмотреть нашу программу до конца

Это и есть то, о чем предупреждал Ахмед? Тот самый случай, на который я должна была приготовить острое стекло?

Обезьяна скорчила рожу, в которой отчетливо просматривалось лицо врача высшей категории Анны Юрьевны Жарковой. У каждого врача есть свое кладбище. Мы рады, что вы зашли к нам на огонек. Смотрите, как тут здорово!

Из темной половины сознания, как из грязного болота, полезли образы недавнего прошлого. Пока еще всего лишь немного странные. Зурида как будто смотрела в глазок калейдоскопа, куда вместо цветных стекол насыпали воспоминаний. Воспоминания смешались и перепутались.

Солнце, человек, глаз, раскрытая ладонь, губы в форме «О» — все это выступает странным барельефом под потолком в ванной, который она никогда раньше не замечала.

Она стоит в тазу, и струя воды смывает с ног грязь, прилипшие листья и кровь. Обе ступни покрыты бесчисленными порезами. В бурой воде под ногами плещутся две красные лупоглазые рыбки из аквариума в кабинете врача.

Вдруг кто-то стучит в окно. Она поворачивается и видит снаружи птицу. Большую черную птицу, которая бьет клювом в стекло. В когтях у нее зажато колесико от детской коляски.

Что-то с Тимуром? Мне нужно идти.

Она вырывается из морока и видит свою руку, похожую на экспонат из анатомички. Кости, поросшие уродливыми водорослями вен и обтянутые тонким пергаментом желтой кожи. Зурида видит незнакомую теплую куртку, в которую одета, и кровь на груди.

— Ты умрешь, Зурида, — шепчет ей перевернутая вверх ногами овца, подвешенная на треугольнике, глядя мертвыми стеклянными глазами в землю. — Умрешь. Он любит тухленькое.

Обезьяна скорчила другую рожу, и Зурида увидела мужа. В руках у него была детская бутылочка, наполненная чем-то грязным. Я покормил его, Зурида. И он съел все.

Зурида закашляла и выплюнула на землю кровяной сгусток. Дышать стало еще труднее.

Нет, нет. Не торопись. Ты просто обязана это увидеть. Смотри. Ты ведь для этого сюда пришла. Немного посмотреть и немного посмеяться.

Обезьяна скривилась по-новому, и Зурида узнала в ней сына. За деревянными столбиками манежа он был похож на маленького зверька в клетке. Она протянула сыну нитку с лягушачьими головами. Двенадцать пар высохших открытых глаз, и тринадцатая пара зарытых.

— Иди ко мне.

Тимурик бросил игрушку, которую до этого держал в руках, и отполз в дальний угол.

— Иди ко мне. Урши. Не бойся. Смотри, что у меня есть.

— Иди ко мне, я тебе говорю!

Последний кадр, когда она схватила ребенка и поднесла его к лицу застыл. Мальчик был теплым и мягким.

ТИМУР.

Да, да, да!

Обезьяна бешено запрыгала на месте и захлопала в ладоши.

Наконец-то! Было столько кровищи. Тепленькие родные кишочки. Ням, ням. Помнишь, как тебе было вкусно? Помнишь, как ты громко чавкала? А помнишь, как он визжал?

Дыхание остановилось, и сердце пропустило удар. Вокруг и внутри вдруг все рухнуло. Как будто упали стены и все залило черной водой.

Слушай. Смотри. И смейся. Смейся и пой. Из нашего шапито никто не уходит с кислой рожей. Только с улыбкой на лице. С самой широкой, на которую только способен.

Часть двенадцатая

Зомби

Январь две тысячи восемнадцатого выдался снежным, но вершина Крикливой горы оставалась голой. Снег сдуло тем самым восточным ветром, который по местным поверьям приносит беду.

По склону, продираясь сквозь глубокие сугробы и присыпанные снегом сухие ветки, шли двое. Впереди шел мужчина. Несмотря на холод, куртка на нем была расстегнута, а на голове не было шапки. В одной руке он нес большую черную сумку, в другой — желтый пакет с надписью «Лента». За ним на расстоянии, достаточном для того, чтобы развернуться и сбежать, следовал подросток в потертом пуховике с капюшоном и с школьным рюкзаком за плечами.

Ветер смолк три дня назад, и в лесу было тихо. Ярко светило утреннее солнце. С ветвей срывались и падали вниз подтаявшие снежные шапки. За путниками оставался глубокий темный след: прелые листья чернели в колее взрыхленного сугроба.

Мужчина подобрал мальчика два часа назад на остановке, где тот дожидался школьного автобуса. Несколько правильных слов, и планы мальчика изменились. Мальчик давно ждал какого-то чуда, которое должно было изменить все, и странные слова едва знакомого человека показались ему очень похожими на начало новой счастливой жизни.

Несбывшиеся надежды были пищей этого места во все времена, как бы оно ни называлось: Крикливой Горой, Островом Мертвых или безымянным участком морского дна. Несбывшиеся надежды облаками парили вокруг горы, а в земле, на горе, у подножья, и чуть дальше, за рекой, в земле гнили кости тех, кто эти надежды сюда принес.

Они шли по спирали, с метафизической точностью повторяя маршрут многих других, отправившихся к Дому Смеха. Мужчина много говорил. Мальчик часто и подолгу смотрел под ноги и по сторонам и как будто не слушал. Он то вдруг сбавлял шаг, то вдруг снова ускорялся. Мужчина оборачивался. И перед каждым поворотом головы лицо его вытягивалось и глаза чуть заметно расширялись, как если бы он готовился обнаружить у себя за спиной кого-то другого.

* * *

— Когда я вернулся, во дворе стояла патрулька и моргала красным и синим. Вокруг нее стояли ребята в форме, как у новогодней елки. Хороводы. Здесь многое завязано на хороводах.

Андрей остановился и посмотрел назад. Мальчик немного отстал. Как будто умышленно. Он тоже боялся и, кажется, теперь, после того, как Андрей рассказал ему почти все, боялся еще сильней.

— Главный у них был парень с усами как у Буденного. Где-то моих лет. Следователь. Нужно было к нему идти, а не к участковому. Или вообще никуда не ходить. Сидеть дома. В Саратове.

Они поднялись до середины склона. Отсюда как на ладони были видны пустой аул, ферма и брошенная «фазенда» Мурадина. Если присмотреться, то можно было разглядеть в загоне нескольких мертвых овец, умерших от голода. На дороге ни одной машины. Как будто все разошлись или отвернулись, чтобы не видеть, чем все это закончится.

— Я рассказал ему только то, во что он мог бы поверить. Но он не поверил. Сел