Харам - Алан Кранк

заполнять какие-то бумажки на кухне и все время косился на раздолбанную дверь. «А вы точно один живете?» На самом деле, как показала практика, даже на этот вопрос никогда нельзя отвечать с полной уверенностью. И бутылки пустые он тоже заметил, хотя тогда их было намного меньше, чем сейчас.

В первый раз о том, что им нужно будет кое-куда сходить, он сказал мальчику на похоронах его отца. У него был готовый план. Название прежнее, но на этот раз без тетрадных листков. Гроб с Санычем стоял на детской площадке, а Женя с теткой и соседкой сидели на табуретках у изголовья. Народу было немного. И никого, кто мог бы оценить костюм от Гуччи, который наконец-то пригодился.

Тетка оказалась сестрой Саныча. Она жила здесь же, в поселке, и как выяснилось, давно по мере сил присматривала за племянником. С кладбища она уходила последней и перед уходом педантично переломала стебли гвоздикам. «Цыгане собирают, а потом снова продают», — объяснила она уже в автобусе.

— В общем, они забрали меня в участок, и я был не против. Ощущение какой-то неполноты не давало покоя и пугало до трясучки. Как-то слишком просто я разобрался с ней. Понимаешь? Тварь, которая убила кучу народа, не должна была просто так умереть. Не могла. Слишком просто. Не в том смысле, что это было легко для меня. Нет. Даже не знаю, как тебе это объяснить. В общем, мне не верилось, что все кончено, и я очень не хотел оставаться один. Лежать в холодном доме и ждать, когда ночью кто-то снова постучится — такое себе удовольствие.

Отчасти так оно и было. Но он не рассказал мальчику про голос, а именно голос был главной причиной, по которой ему показалось, что это не конец. После того как камень припечатал к земле старуху, голос перестал требовать наказание для Твари и переключился на кое-что другое.

— В участке мне не светили лампой в лицо, не подключали к пяткам ток и не били по почкам, но это был допрос. Самый обыкновенный допрос. Их было трое. Они то сменяли друг друга, то вместе наваливались на меня. Они хотели поставить меня на колени…

Последние два вдруг подвернувшихся слова заставили его замолчать. Мысленно он перенесся в совсем другой момент своей истории, о котором тоже не собирался говорить мальчику, и застрял в нем на несколько секунд.

— … Да. И к утру они это сделали. Меня прорвало, и я рассказал им все, как было. Иногда мне становилось смешно, и я ржал как лошадь. Иногда — грустно и страшно, и пару раз я даже расплакался. Сначала они перестали записывать. Потом слушать. Потом отвели в отгороженный клеткой конец коридора и даже выдали подушку. Я так понимаю, это было то самое место, куда участковый обещал посадить меня и твоего отца, если мы еще хоть раз постучим в калитку.

Про утро в участке он тоже промолчал. Где-то около девяти появился психотерапевт, а ближе к полудню — нарколог. Оба сошлись на том, что ночной всплеск эмоций был проявлением абстинентного синдрома. С Андрея взяли подписку о невыезде и посоветовали обратиться в психоневрологический диспансер. Он и сам был не против. Да что там не против, в тот момент он был бы счастлив обнаружить, что сошел с ума и пригоршня нейролептиков для решения всех проблем была бы просто замечательным вариантом.

— Отец показывал тебе вырезки из газет? Ту папку, что лежала на антресоли?

— Да.

— И что ты думаешь по этому поводу?

— Ничего.

— Но ты веришь в то, о чем там написано? А? Наверное, веришь, раз пошел со мной?

— Не знаю.

Туман, который на самом деле был низкими облаками, холодной моросью оседал на лицах, как если бы они стояли на дамбе, рядом со струями бьющей из стен воды. Так они дошли до Ступеньки Годзиллы. До первой ступени на пути вниз, самостоятельно преодолеть которую ребенок не в силах, а разумный взрослый не станет пробовать, потому что знает: там ему делать нечего.

* * *

Голос появился раньше, чем Андрей услышал его. Он молча витал в воздухе уже во время импровизированного митинга по случаю «возвращения к жизни», когда Андрей сидел на детском стульчике под тутовником и пил пиво. Но молчал. Позже молчание вылилось в повышенный интерес к дамбе, в желание перейти на другую сторону реки и еще много во что. Какими были его первые слова, сказать невозможно — он слишком долго и ловко прикидывался внутренним голосом самого Андрея, — но они точно имели побудительный характер.

Андрей давно больше не считал его собственным. Его инородность была очевидна, и Андрей очень надеялся, что голос исчезнет вместе со старухой. Но нет. Теперь он предлагал поразмыслить над последними словами покойной ведьмы. Над возможностью вернуть сына. Голос не был другом — слишком настойчивый и слишком властный. И у него был собственный интерес в этом деле.

Но разве интересы не могут совпадать?

После возвращения из полицейского участка Андрей часто задумывался над этим вопросом. Достаточно глубоко для того, чтобы правильно определить цену воскрешения сына. С того самого дня днем и ночью (и особенно ночью) в голове Андрея шла изнурительная борьба. Она не была похожа на обычные размышления, связанные с переходом от одного суждения к другому, напротив, это было напряженное оцепенение. Как будто две силы, заключенные в нем, вцепившись в глотки, молча душили друг друга.

Противостояние закончилось первого января нового года. Накануне он не пил и полночи провалялся без сна. Под утро заснул, и ему приснился поток огня, который рвался снизу вверх по каменному колодцу. Взрыв на выходе. Во сне он упал лицом в снег, и сверху ему на спину и на голову посыпались комья земли и камни.

Кто-то потряс его за плечо и сказал: «Вставай!»

Андрей проснулся и открыл глаза. В окно ярко светило солнце, и в голове тоже как будто просветлело. Сам он лежал раздетым и не укрытым на краю кровати. В комнате не было никого, тело само тряслось от холода.

Вставай.

Он с трудом привстал на локтях и увидел сверкающее белизной поле за окном, качели, капот «Авенсиса» и край одеяла, упавшего на пол. Ноги послушались не сразу, левую кололо, как будто ее сунули под иглу невидимой гигантской швейной машинки, а правая — ничего не чувствовала и почти не шевелилась. После нескольких неудачных попыток он все же встал, натянул на себя одежду и, не умываясь, вышел во двор.