Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

притоком Западной Двины, на высокой горе. Машины пришлось оставить внизу горы, на льду реки, замаскировав их в прибрежных кустах. А сами мы поднялись по горе в деревню Дунаево. Огляделись.

Для госпиталя место было выбрано удобное, мы заняли помещение бывшей школы, располагавшейся в старом помещичьем доме. Весь следующий день ушёл на подъём машин в гору и на выгрузку имущества госпиталя. Мы, то есть я и начальник госпиталя, остановились на квартире учителя, который по болезни желудка не был пригоден для службы в армии.

Дунаево и весь район уже раньше был оккупирован противником и освобождён в зимнее наступление. Поэтому жители знали, что такое немцы и немецкая оккупация.

В этот раз наш госпиталь был действительно инфекционный. Раненых мы не принимали. Их увозили дальше в тыл. Да и мало тогда их было, так как боёв после февральского наступления не было. Но сильно свирепствовали заразные инфекционные болезни: тиф и особенно дизентерия.

С наступлением весны армия наша стала сильно голодать. Дорога рухнула, как только растаял снег. Командующий тылом армии генерал-майор Коньков (Примечание 5) палец о палец не ударил, чтобы подготовить дорогу к весне. А ведь все условия для этого были: лесу – сколько угодно, народ в деревнях сидел по домам и ничего не делал, да и солдат можно бы было использовать!

Но никому до строительства дороги не было дела.

Такого благодушия и беспечности я не видел даже в Первую мировую войну. Армия голодала, начались болезни.

В нашем госпитале, рассчитанном на 250 человек, число больных достигло 800–1100 человек. Больше всего болели дизентерией. Солдаты бродили по полям, копая гнилую прошлогоднюю картошку, попрошайничали у населения, моральный дух падал. Армия таяла, как снег весной. В дивизиях вместо 15 тысяч оставалось 3–4 тысячи солдат. К нам везли тогда, когда исхудалый, измученный солдат не мог уже сам ходить. Кожа да кости. Зайдёшь в палату, где «лечат» больных, и ужас берёт: худые как скелеты, испражняются кровью! Вонь, духота! Каждый день хоронят от 5 до 8 человек.

Но всё же молодые солдаты, попав к нам в госпиталь, поправлялись быстро. Умирали по большей части пожилые. Кормили мы больных хорошо. За зиму госпиталь сделал большие продуктовые запасы. В этом, без всякой похвальбы, была моя заслуга. Я не жалел водки, чтобы «угостить» интендантов тыла. И водка делала чудеса. Кроме этого, нам помогало продуктами и местное население, беспрекословно обеспечивая наш госпиталь свежим мясом. Дело доходило до того, что жители оставляли одну корову на две семьи, а вторую отдавали больным солдатам на пропитание.

Каждый день я посещал палаты, читал больным газетные новости. Беседовал с нашими пациентами. И передо мной всё более и более раскрывалась жуткая картина положения нашей армии.

Солдаты жаловались мне: «Товарищ комиссар! Что это такое делается на фронте? Люди голодают. Части не имеют и 4/5 полагающегося количества солдат. Поэтому почти бессменно приходится быть в нарядах. Офицеры озверели, бьют солдат, хуже чем в старой армии!»

Моральный дух солдат падал прямо на глазах. После выздоровления, как правило, каждый приходил ко мне с просьбой оставить его при госпитале на какой-либо работе.

Наконец в нашу армию пришло «пополнение». Только такого «пополнения» лучше бы не посылать. Это были таджики, калмыки и прочие. Не солдаты, а горе одно. «С этими малообученными, – думал я, – не много навоюешь».

Однажды ночью я вышел на улицу, посмотрел на небо, и сердце моё невольно сжала тупая боль. По всей линии фронта противник освещал небо ракетами. Фронт от нас был всего в восьми километрах, а далее он обходил огромным кольцом всю нашу армию. Выход из «кувшина» всего в 50 км шириной совершенно не был заметен в этом огненном кольце.

«Да, мы уже в окружении, – думал я. – Знает ли командующий армией, что стоит противнику сжать фланги фронта всего по 25 километров с той и другой стороны, и мы в кольце?»

Из рассказов больных мне было доподлинно известно, что у станции Оленино (на левом фланге горла нашего «кувшина») и у города Белого (на правом фланге) никаких наших укреплений нет.

«Знает ли командующий, – думал я, – что его армия дезорганизована голодом, болезнями, таким бесполезным “пополнением”. Что она больше не способна вынести те испытания, которые уже вынесла этой зимой. Но тогда наша армия была из уральцев и сибиряков. А теперь этих храбрых и стойких солдат уже почти нет. Они перебиты, переранены, они болеют тифом, дизентерией и другими болезнями».

Наконец я не выдержал своих мыслей и решил действовать. Я пошёл прямо-таки на безумный поступок – вот прямо теперь поехать в штаб армии и командующему армией «дать совет», как избежать грозящей нам катастрофы.

Это теперь, с высоты прожитых лет, я горько улыбаюсь своему решению, но тогда я просто не мог не сделать этого. Совесть гнала меня в штаб армии.

Не знаю, чем бы кончилась для меня эта «затея», но, к моему тогдашнему разочарованию, я не застал командарма в штабе, хотя штаб находился всего в четырёх километрах от передовой линии. В штаб я приехал ночью. Окна в избе, где штаб помещался, были тщательно завешаны. На столах в приёмной, в канцеляриях горели «солдатские молнии», то есть самодельные светильники из гильз.

Всё же моё звание батальонного комиссара равнялось званию майора, а в штабе были только лейтенанты и капитаны. Кажется, я не видел там майоров.

Штабисты окружили меня. Никто не спросил моих документов, и все наперебой стали говорить мне о тяжёлом состоянии наших частей. Меня поразила их откровенность и их «обречённое» настроение. Штабисты рассказали мне то же самое, что говорили и больные солдаты. И, наконец, открыто заявили, что стоит немцам начать наступление – мы погибли! Нам не выдержать теми силами, которыми мы располагаем.

Я спросил:

– Знает ли об этом командующий?

Мне ответили:

– Знает!

– Что он думает делать?

– Отсидеться за укреплениями.

– Почему он не ставит вопроса перед командующим фронтом? Перед Верховным командованием? Ведь это касается не только нашей 39-й армии, но и армий других: 22, 29, 44, 41-й! Корпуса Белова! (Примечание 6)

Мне ответили, что командующий армией лучше согласится погибнуть, чем ставить такие вопросы перед Верховным командованием. Я попросил топографических карт местности. Мне их дали, и я уехал обратно.

Катастрофа надвигалась.

Вскоре после моего «визита» в штаб армии к нам в госпиталь прибыл адъютант командарма. Здоровый, краснощёкий весельчак лейтенант.

Он заявил, что командующий армией генерал-лейтенант Масленников Иван Иванович сильно заболел и просит прислать немедленно врача. Лучшим врачом-терапевтом был, безусловно, начальник госпиталя Пономарёв. Он охотно