Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

Паренёк стоял и думал. Вдруг мимо нас противно свистнула мина… другая. Обе разорвались метрах в ста от нас, за хатой, спиной к которой мы стояли.

– Да, товарищ комиссар, немцы где-то тут рядом.

– Ну так пошли обратно.

– Пошли, товарищ комиссар.

Я подозвал командира моего охранного взвода и сказал ему, что я ухожу.

– Через три-четыре часа придут машины, вы грузите всё имущество и приезжайте вместе с ним и сами.

Взяв винтовку, патроны и мешок с пищей, я вместе с санитаром пошёл разыскивать госпиталь. «Почему же, – думал я, – начальник госпиталя не известил меня и два дня стоит в лесу в двенадцати километрах от меня. Знает, что я один, что здесь имущество. Да это измена и предательство! А ведь вместе с начальником госпиталя и Епифанов, начальник материальной части, член партии с 1919 года. Что они делают?»

Епифанов и начальник госпиталя оба были из города Свердловска и как-то всегда тянулись друг к другу. Епифанов был пьяница, трус, бабник. Я два раза ставил о нём вопрос на партийном собрании. Ему дали строгий выговор. Он меня ненавидел.

Начальник госпиталя Пономарёв был беспартийный, любил выпить и волочился за девчатами. Его я тоже пробирал жестоко и беспощадно. Всем им не хотелось ехать из Дунаева с больными, они боялись риска, надеялись, что немецкое наступление остановят. Они не понимали глубины нашей трагедии. При отправке Епифанов напился в стельку, и я едва не пристрелил его сгоряча, да вмешался Пономарёв. Пономарёва я тоже выругал и предложил как комиссар выполнить моё распоряжение. «Для этого и комиссары, чтобы ломать вам хребет», – заявил я на протест Пономарёва. Словом, они уехали, озлобившись на меня.

На что же решились теперь? Они ждали спокойно конца развязки, пили госпитальный спирт и наслаждались лесным воздухом. Сообщить мне о том, что они вернулись обратно, они побоялись: а вдруг комиссар пошлёт снова пробивать дорогу, а вдруг комиссар заставит обороняться, если покажутся немцы? Лучше и спокойнее им было без комиссара.

Это было прямое предательство, и это я им тогда не мог простить. И никогда уже не смогу. Двенадцать лет прошло, на дворе 1958 год, но я ни разу не побывал у Пономарёва, хотя в Свердловске бываю часто.

Всё это я продумал дорогой, когда шёл со своим спутником в расположение госпиталя, страшная ярость против предателей кипела в моей груди, но я был один. За месяц до этих событий наших санитаров взяли в строевые части, взяли и моего старшину Усольцева, на которого я мог положиться, и теперь остались из мужчин одни шофера, а это был ненадёжный народ, трусы и шкурники. Я положил действовать решительно.

Через два часа я был в расположении госпиталя. Горели костры, кипели чайники, многие были навеселе. В стороне был шалашик, в котором лежали Епифанов, Пономарёв, известный мне инженер Колесса и какой-то старший батальонный комиссар из штаба армии. Все были подвыпивши. Я сел против них на пень и тихим голосом позвал к себе начальника госпиталя:

– Николай Александрович, почему вы вернулись с дороги?

– Нам сказали, что дорогу заняли немцы.

– А сами вы видели немцев?

– Нет, не видели.

– Что же вы здесь решились делать?

– Ждать – может, обстановка прояснится.

– Почему вы мне не сообщили обо всём этом? Почему? Говорите!

Пономарёв, бледный, с трясущимися руками, стоял и молчал. Я вынул пистолет и положил себе на колени:

– Позовите Епифанова!

Пономарёв вздрогнул:

– Что вы хотите с ним сделать, Михаил Павлович?

– Пристрелить мерзавца!

Но Епифанов уже скрылся, и нигде его не смогли найти.

Подозвав шоферов, я приказал им немедленно разгрузить машины и гнать в Дунаево за оставшимся там имуществом. «Кто не выполнит приказание, тот будет немедленно расстрелян».

Ещё не рассвело, а машины уже вернулись из Дунаева, забрав всё имущество госпиталя. Все, кто мог работать, по моему приказанию вооружились лопатами, топорами и рыли огромную яму, я стоял и торопил работающих: «Живей, ребята! Живей!» Когда огромный котлован был готов, в него развернули огромную, хорошо просмоленную трофейную палатку. В неё я приказал сложить всё имущество госпиталя. Всё вошло в эту палатку, имущество мы забросали землёй и замаскировали хворостом. Затем я приказал вынуть из машин главные части с моторов и также спрятать в лесу.

Едва мы успели проделать всё это, как мимо нас с грохотом промчалась наша конная батарея и развернула пушки недалеко от нас на поляне. Через полчаса батарея открыла огонь прямо поверх наших голов и, выпустив снарядов по десять на орудие, быстро снялась с позиции и куда-то скрылась.

В скором времени и со стороны Дунаева, и с правой стороны загремела немецкая артиллерия, стрельба шла по нашему лесу. Зловещими раскатами катился по лесу гул от лопающихся снарядов, как скошенные падали деревья то там, то здесь. Вдруг артиллерия прекратила огонь, и в лес вступила немецкая пехота. Немцы шли на нас, беспрерывно стреляя из автоматов и винтовок. Пули защёлкали по деревьям, клочки мха и земли то там, то здесь взлетали в воздух.

Длинной цепочкой мы уходили дальше и дальше от наступающего противника.

Наша трагедия началась.

В первое время я ещё не знал, что нам делать в такой обстановке. Самое первое, что пришло на ум, – это добраться до большого леса: немцы в лес не пойдут, а там мы обстоятельно решим, что делать. Какой «силой» мы располагали? Я, начальник госпиталя, начальник финчасти Белов, Епифанов, писарь и тринадцать человек шоферов… Остальные – только женщины: врачи, сёстры, санитарки. Кроме этого, с нами пошли человек восемьдесят выздоравливающих. Большинство из них были очень слабые после тифа или дизентерии. До леса было километров восемь. Глубокой ночью мы вошли в лес. Прошли лесом вглубь километра два-три и остановились.

Наступил первый день наших скитаний.

Лес ещё до нас оказался «густонаселённым» окруженцами, подобными нам. В глубоком овраге недалеко от нас горели костры, и дым бледным покрывалом раскинулся над оврагом. Слышались дикий визг, азиатская речь. Это были солдаты из республик Средней Азии: казахи, киргизы и прочее «пополнение». Пировали, объедались мясом пойманных в лесу разбежавшихся обозных лошадей.

К нашему отряду примкнули около 12 человек солдат конной разведки, потерявших свою часть. Всё это были кадровые солдаты, молодые, здоровые ребята, хорошо вооружённые. Каждый имел лошадь, до отказа навьюченную различными продуктами. Командир конной разведки, старший лейтенант, здоровый краснощёкий парень из Свердловска, хорошо разбирался с картой и компасом. Все они решили не расставаться с нами, вместе выходить из