Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

Глухо ухнула мина, другая, гром разрывов потрясал лесную тишь, наполняя ревущим гулом весь лес. Земля фонтаном поднималась кверху и падала, засыпая нас. Больше часа длилась перестрелка, и как ни редко мы стреляли, но патроны оказались уже на исходе. Немцы бьют беспрерывно, но боятся подползать ближе, да и на что им это. Они не знают наши силы и ждут рассвета, тогда всё будет кончено с нами.

– Я ранен, – тихо шепнул мой товарищ рядом со мной.

Пополз к нему. Разрывная пуля выдернула у него весь мускул правой руки. Перевязал, но кровь идёт не переставая. Пользуясь тем, что мы прекратили огонь, немцы подползли близко к шоссе и стреляли прямо в упор. Спасала нас пока только темнота.

Стреляю снова по близко подобравшимся немцам. Те уползают обратно в окоп. Другой мой товарищ прекратил огонь и хрипит… храпит? Неужели спит? Можно ли спать в такое время? Подбежав, дёргаю его за ногу, а может, за руку. Она холодная – он умирал.

«И никто не будет знать, где ты погиб, да и мой конец близок», – думал я.

Резкий удар в левую ногу прервал мои мысли, по телу прошла неприятная дрожь. Я ранен в ногу, посмотреть нет возможности. Сапог наполнялся клейкой густой жидкостью. Пошевелил ногой, слушается – значит, кость не перебита. Можно ещё встать и пойти. Куда? Прямо под пули врага.

Огонь врага усилился, нет возможности поднять голову. Свинцовый дождь косит траву и сучья над головой. Снова стреляю, надо дать понять врагу, что мы ещё можем сопротивляться. Выхода нет, скоро всё будет кончено, мысль работает сильно, напряжённо.

Что делать с партбилетом? Если мой попадёт в руки врага, там моя фотография, по уплате членских взносов видно, что я не рядовой боец. Я знаю коварство и хитрость врага. Мою фотографию могут поместить в листовку: «Комиссар такой-то попался в плен и призывает сдаваться». И прочую клевету! Враг не раз вытворял подобное. Кто будет знать о моей гибели? Никто. Меня заклеймят как изменника Родины, моим детям вечный позор на всю жизнь, меня проклянут и они, и Родина.

«Нет! – кричу я себе. – К чёрту всё и всякие инструкции! Я не допущу этого, уйду из жизни как без вести пропавший, но не опозоренный!» Я глубоко сунул руку с партбилетом в лесную рыхлую почву, всё глубже и глубже. Всё! Теперь надо умирать…

Наставил винтовку концом ствола под подбородок, правой рукой потянулся к спуску.

Почему-то глаза повернули в сторону… на лежащую передо мной вершину срубленного дерева. А из-за сучьев вершины на меня глядит мой сынишка Вовка, маленького роста, плотный, круглое загорелое личико, смеющиеся глаза, и слышу его шёпот: «Папка! Что делаешь… такая мать?» Ругательство, которое я никогда не слышал от него.

Рука опустилась, коснувшись спуска затвора. Какой-то стыд охватил всё моё существо, стыд за позорное бегство из жизни.

И не помня себя, я встал на ноги.

Свист пуль, грохот рвущихся мин, ослепительные вспышки выстрелов, как это ни удивительно, не напугали меня, а очаровали своей страшной музыкой.

«Вперёд!» – беззвучно кричу я себе.

Или прорвусь, или погибну. Нога… она не имеет права не слушаться сейчас! Поднял винтовку, выстрелил два раза и кинулся вперёд через шоссе.

Смерть или свобода! Страшный блеск и пламя, казалось, выжгли мои глаза. Сильным молотом ударили по голове. Горячая пыль плотно забила рот. Огненный вихрь закружил меня, я стремительно полетел куда-то в бездонную пропасть.

Мина, разорвавшись рядом, оглушила меня. Я видел перед собой огромную чёрную и бездонную яму. От неё меня отделяют 3–4 метра. Кто-то сильно толкает и катит меня к этой яме… Я ужасно не хочу туда падать. Кричу, но вместо крика издаю слабый стон. Напрягая все силы, цепляюсь руками за траву, за землю, делая отчаянные усилия откинуться назад от страшной пропасти…

…Я раскрыл глаза. Солнце светило мне прямо в лицо, передо мной стояла группа немцев. Поставили винтовки к ноге и смотрят на меня ничего не говорящими оловянными глазами. Офицер стоит сбоку, направив на меня автомат, рука его слегка дрожит. Четыре красноармейца стоят с лопатами и в гимнастёрках без ремней. Грязные, немытые. Один, нагнувшись, очистил моё лицо и рот от набившейся земли.

«Что это такое, – думал я, – где я и что со мной?»

И вдруг – всё вспомнилось! И меня оглушило страшное, смертельное отчаяние.

Я не умер, я в плену.

Я попал в плен

«Лус, лук верх!» – негромко сказал офицер. Я вздрогнул, попытался встать, но едва поднял голову. Подошли красноармейцы и поставили меня на ноги. Офицер показал рукой на кусты, и один красноармеец подошёл вскоре с моей пилоткой.

Мы встретились глазами с немецким офицером. Странно, я не заметил в них злобы или зверства, он глядел на меня, не моргая, с чуть заметным любопытством.

– Лус! Зачем стреляй? – ломая русский язык, сказал офицер.

– Я солдат и хотел умереть как солдат! – ответил я, глядя на него в упор.

– Ти старий зольдат, – тыча пальцем, говорил офицер.

– Старый солдат, – промолвил я.

– С Кайзер воевал?

– Я воевал против немцев в 1914–1917 годах.

Так мы стояли, два врага, глядя друг на друга. Оба седые как лунь.

– Ми старий зольдат. За Кайзер воевал, – ткнул он себя пальцем в грудь и махнул рукой пленным красноармейцам, чтобы увели меня.

Пленные вели пленного, немцы шагали сзади. Присохшая к ране штанина вызывала мучительную боль, контуженная голова болела нестерпимо, я шёл как во сне. Скоро пришли на какую-то заимку с большими сараями и хлевами, битком набитыми пленными красноармейцами. Нас завели в один сарай и оставили.

Первое, что было мне необходимо, это осмотреть и перевязать рану. Снял сапог, рана широкая, пуля, пройдя, по-видимому, сквозь дерево, ударила в ногу и застряла ниже колена. У меня имелся бинт, и я перевязал себе ногу. Подошёл полицейский из русских, пленный солдат. Изменник только что вступил в свою новую роль предателя и не имел ещё палки и хлыста. Стыдился своего «ремесла» и немного краснел. Сказал, чтобы я пил чай и завтракал, «а потом пойдёшь на допрос, так офицер приказал».

– А ты что, вместо чая русскую кровь хочешь пить? – злобно ответил я. – Думаешь, нас побили, так всё пропало теперь? Хватит сил в России, разобьют немцев и до тебя доберутся, сволочь несчастная. Наверное, и в семилетке ещё учился!

Полицейский испуганно отмахнулся. Покраснев и ничего не сказав, отошёл. Меня окружили пленные.

– Ты, старик, потише, – проговорил молоденький белобрысый паренёк, –