Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич

– Дурак ты, сволочь и предатель! – раздался твёрдый голос.

Я посмотрел, кто это говорил. Пожилой пленный лет сорока, плотного сложения, широкий «маковкой» нос, глубокие серые глаза и тонкая, как у молодого, талия.

– Ты что лаешься! Ты сам, наверное, коммунист. Вот я скажу немцам, заноешь тогда.

– Дурак ты потому, – говорил незнакомец, – что поверил немцам. Да разве можно победить Россию! Когда это бывало в истории! А сволочь ты потому, что при советской власти ты замаскировался и скрывался где-то. Да и вредил нам, без сомнения. А вот теперь ты стал ещё и предателем. Ждёшь чего-то хорошего от немцев, да ты сам подохнешь здесь от голода. А придёт Красная Армия, погоди, мы тебя сами повесим!

Ещё несколько негодующих голосов раздались в адрес предателя, и он, смутившись, побрёл в свой барак.

С незнакомцем, так бесстрашно выступившим против изменника, я решил познакомиться и стал искать встречи с ним. Случай скоро представился.

Побег

Как-то, бродя по лагерю, я увидел моего незнакомца, он сидел на сваленном дереве и рубил топором сучья для печки. Я подошёл и сел с ним рядом. У меня ещё был табак – выменял на часы. Табак считался у нас как самая невероятная драгоценность. Завернул я цигарку и предложил ему закурить. Глаза его прямо-таки блеснули от удовольствия. Блаженно затянувшись табачным дымом, мы осторожно начали разговор.

Звали его Козлов Михаил Петрович. Житель Курганской области. В нашей 39 армии под Ржевом он был старшим телефонистом при штабе. Участвовал в зимнем наступлении и перенёс окружение. Мы оказались «земляками-уральцами», и это нас сблизило.

– Если бы нашёлся товарищ, то я бы убежал из лагеря, – говорил Козлов, – всё равно здесь погибнем ни за что.

– Я тоже ищу товарища, – промолвил я.

Мы быстро сговорились.

– Теперь, – говорю я, – давай готовиться к побегу.

– Что же мне готовиться? У меня все готово.

– А обувь есть?

– Ничего нет, я босой.

– Ну вот, видишь, и я босой. Значит, нам с тобой надо достать мешок и из него сшить обутки. Ведь придётся бежать ночью лесами, болотами, босые ноги быстро испортим. Во-вторых, надо иметь какие-либо ножи, спички. И, в-третьих, надо дождаться наиболее тёмной ночи. Хорошо бы сильный дождь, тогда немецкие часовые будут стоять где-либо под навесом, не будут ходить возле проволоки. Куда же ты думаешь бежать? – спросил я Козлова.

– А я прямо не знаю. Бежать только бы куда-нибудь, мне всё равно.

– Э, брат, так нельзя. Надо заранее иметь план и направление. Я думаю так: если мы где-либо встретим партизан, то будем проситься, чтобы нас приняли, и останемся с ними. Если же никаких партизан здесь нет, то пойдём к фронту левее Витебска в район Великих Лук. Там места лесные, и мы с тобой попытаемся перейти фронт. Согласен?

– Я на всё согласен, лишь бы вырваться из рук этих гадов.

Вскоре мы добыли мешок за две пайки хлеба и сшили себе обутки. Достали спичек и ножи и стали ждать тёмной ночки.

Не решён был вопрос, как перебраться через проволочное заграждение. Я предложил подыскать доску и положить её сразу на четвёртый ряд высокого заграждения, а потом по ней перескочить за первый ряд проволоки, перетащить доску и положить её на короткие колья. Потом перейти ко второму ряду проволочного забора. Козлов предлагал просто пролезть низом через проволочное заграждение.

Так по-настоящему и не решили.

Ночь на 8 сентября 1942 года выбрана нами для побега. С вечера лил сильный дождь, сверкала молния, гремел гром, стало так темно, что буквально не видно ничего рядом с собой. В бараке все уже спят, одиннадцать часов ночи. Я сижу в полной темноте внизу на нарах, поджидая Козлова. Всё у меня уже готово. Неслышно в двери вошёл Козлов, нащупал меня в темноте и положил руку на моё плечо. Мы вышли из барака, дождь по-прежнему льёт как из ведра, темень ужасная. Подошли к проволочному заграждению…

Слышно, как усиленно бьётся сердце в груди. Сейчас! Или смерть, или свобода…

Я поднимаю нижнюю проволоку, и мой товарищ лезет в образовавшуюся дыру. Всё тихо, патруль, по-видимому, где-то укрылся от дождя. Козлов запутался в проволоке между высокими рядами, шинель трещит, слышу озлобленную ругань шёпотом, снова треск шинели, звон проволоки.

«Эх, услышат немцы», – думаю я.

Вдруг всё стало тихо-тихо. Где Козлов? Прополз ли он? Ничего не видно и не слышно.

Теперь моя очередь.

Я поднимаю нижний ряд проволоки, готовясь пролезть по следам моего предшественника. Вдруг громкие голоса немцев раздаются в углу проволочного заграждения нашего лагеря. Яркий свет двух карманных фонарей направлен в мою сторону! Немецкий патруль движется прямо на меня, но пока ещё не ближе, чем двести метров! Положение становится критическим! Пролезть обычным путём я теперь не успею! И я решился на отчаянный шаг.

Сразу закинул ногу на четвёртый ряд проволоки, подпрыгнул, ухватился рукой за вершину столба и в одно мгновение перекинулся через проволочный забор первого ряда. Встал ногами на короткие колья. Два, три шага по коротким кольям, проваливаюсь между ними! Вскакиваю, шинель, штаны летят в клочья, из разорванных рук льётся кровь…

Ничего не чувствую, никакой боли, в голове одна мысль: «Смерть или свобода». Вот я добрался до второго ряда проволочного забора, закинул ногу на четвёртый ряд, ухватился за вершину столбика…

Как ветром перекинуло меня на другую сторону. В ладонь и пальцы правой руки глубоко впились колючки проволоки…

Ох! Всей тяжестью своею я повис рукой на проволоке, не доставая ногами земли.

Дёргаю руку, слышу, как хрустит рвущееся мясо на руке и пальцах, но боли почти не чувствую, всё тело горит в каком-то внутреннем огне.

Скорее!

Наконец оторвался и кинулся прочь от заграждения в тёмное поле!

Всё это показалось мне вечностью, а на самом деле я потратил всего несколько секунд.

Метрах в тридцати от заграждения из темноты поднялся Козлов, обрадованно зашептал:

– Как я напугался, когда патруль пошёл на тебя, думал, останешься ты там, куда я пойду один? Молодец, очень ты быстро перехватил.

Мы взялись за руки и пошли по направлению к лесу. Дождь шёл не переставая, лужи воды повсюду под ногами. Кровь течёт из рук, смешивается с водой, течёт и на руку товарища, перевязывать нет времени.

«Свобода, свобода!» – все поёт в нашем сознании. Спотыкаясь, падая в ямы, окопы, мы всё же не сбились с пути и добрались до опушки леса в полутора километрах от лагеря. Повернули вправо по опушке леса, отошли ещё около километра.